Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

Ещё раз про личное – к примеру, личной верности ведь вовсе не существует. Я же могу быть верной только себе – если это совпадает с верностью, которую другой имеет по отношению к себе самому, то я могу быть ему неверной так же мало, как самой себе. Но если ты, к примеру, всегда говоришь: кто меня не целиком одобряет, тот мой враг – тем самым ты настаиваешь на верности, какой попросту не может быть, если она не сама собой тут.

Ты говоришь об обязательствах. Я же привыкла к тому, что отсутствие обязательств с моей стороны воспринималось как неестественное и нелюбезное. И что ещё более неестественно и нелюбезно то, что я отказываюсь подпускать тебя к себе как обременение. Так, как будто совместной жизни из-за этого недостаёт склеивающей мастики. В то время как я нахожу, что это делает нас свободными для лучшего. Ты единственный, от кого я это вообще терплю, и то лишь потому, что ты меня сумел убедить, что ты так страдаешь от этой нелюбезности, что не можешь из-за этого работать. Я всегда при этом думала, что должна тебе достаточно прочно доказать гораздо более широкие обязательства по отношению к человечеству, чтобы исцелить тебя от этой личной привязанности – ты же это воспринимал всё сильнее так, что я недостаточно ТВОЯ женщина.

Разумеется, я обороняюсь, в том числе и от страстного влечения во мне самой, от прилипчивости в чувстве. Я обороняюсь от личного важничанья, которое в этом кроется, – это не фригидное и не сухое, а наоборот, освобождённое от липкости чувство может быть гораздо свободнее, жарче и сильнее – тогда я и называю его как раз «мыслящим».

Я обнаружила, что большинству людей нестерпимо не иметь возможности обременять другого и самих себя. А ведь это как раз и есть любовь, мой господин. Но нечто личное, что я всегда рассматривала как то, что нужно преодолеть, потому что оно маскирует безумное душевное удобство. Все книги о большой любви – так или иначе изображения человеческой несдержанности и болезненности. Разумеется, я и сама хотела умереть от любви – но мне при этом всякий раз было ясно, что это нездорово и глупо. Речь шла не о том, велика ли любовь, а о том, преодолею ли я эту напасть или погибну от неё, как от гриппа или чего-то вроде этого.

Если кто-то говорит, мол, Тот или Этот стал моей судьбой (и в драмах тоже), то я, пожалуй, могу с интересом рассматривать такие осложнения, влекущие за собой подобную установку, но в принципе мне от этого противно. Какое в этом личное важничанье! Чем я не в состоянии быть оттого, что Другой не живёт со мной, тем мне никогда не стать, с ним тоже. Если я не в состоянии отречься от любого мгновения и быть одной, значит, мне даже хотеть нельзя стать Кем-то. Чего мне это стоит, это отдельный вопрос, но я в любом случае должна мочь покончить с этим. Меня ведь совсем не защитить. Не защитить не в слабости, а только в силе, какова я есть. Что ведь гораздо труднее…

Вагонное купе. Вагонное купе. Большое, прямоугольное, как комната. Скамьи для лежания у боковых стен. Двустворчатая дверь. Застеклённая в верхней половине. Бронзовая шаровидная ручка. Все и всё озарено светом. Госпожа доктор встаёт, она снова выходит наружу. Трое сидят, поскольку они тоже с ней, или при ней? Однако – не львиная ли голова показалась за стеклом двери? Львиная голова, а там, где она, должен быть и лев. Должен БЫТЬ, это просто естественно. Смотрит через стекло. Внутрь, сюда. Так он смотрит. Я крепче прикрываю дверь, эту простую дверь, двустворчатую. Ничего, кроме кнопки в качестве запора. Не закроешь как следует. Что-то происходит, что-то ходит проис – не купе же, нет? Вроде как движется, да, так кажется, что дело движется ВПЕРЁД, то есть поезд, ну да, он едет. Как и лев. Как же сможет госпожа доктор? Она же не сможет больше войти, в это львинопоездодвижение. Это просто невозможно.

Да, конечно, да-да, поезд едет, а лев сидит на приступочке и строго, с развевающейся гривой, глядит в купе. Ах, позади него сидит и второй, два льва, желтогривые, серьёзно глядят сквозь стекло двери. Но сломать её им ничего не стоит! Лев, львиный человек, жёлто-серый, как Тель-Халаф. Голубоглазый, у него красный мужской рот, а поезд едет себе, а этот смотрит в купе. Он ищет меня. Чего ему от меня надо? Меня?

Я встаю. Я иду в комнату рядом. Темно. Лишь окно впереди, справа. Темно, полно бумаг. И чемоданы. Выглядываю в прямоугольное окно. А там точно так же лев – человеколев. Это как-то совсем глупо. Одной лапой этот человеколев, которого я вижу не глядя, мог бы это стекло…

А теперь мы идём по длинной улице вверх, из-за древних человекольвов надо уйти в дом. Я оборачиваюсь, вижу: львиная обезьяна пробила треугольную дыру в стекле, мои чемоданы, разорванные и растерзанные, выглядывают из окна наружу. Мы идём по дороге втроём. Да, разве вы не видите мою дочь? Она очень маленькая, четыре года, в чёрном платье, переходит через дорогу: она слепая. Поворачивайте, кричу я двоим. Она идёт, семеня вдоль тротуара, потому что она слепая. Повернувшись, мы входим в дом, потому что обезьянольвы ищут меня. Пра-львы из жёлтых человекообезьян. Так и есть, они ездят почти каждый день на поезде от одной станции до другой и обратно.

Это очень белое помещение, невысокое, прямоугольное. Мой парикмахер сидит, в белой рабочей блузе, очень торжественно за столом. Да-да, разумеется, я могу здесь остаться. Всё торжественно-серьёзное и белое. Ну вот, сейчас сюда заглянет всё начальство, оно ездит так каждый день. Туда и сюда.

Что такое, тут приходит древний обезьяно-человеко-лев, глядит через дверь. Сильный мужчина, в синей униформе, поднимает руку, прогоняет его прочь. Бросил лишь один голубой взгляд через дверь, ища меня. Теперь от вокзала идут большие слоны, обыскивают хоботами землю; пройдя мимо, они выглядят сзади как большие кони с толстыми хвостами, которыми они идут помахивают. За слонами идут все остальные звери. Всё начальство ездит туда-сюда каждый день. Вдруг появляется маленькая верблюдо-лошадь, серо-жёлтая в совершенно белом пространстве, она по-дурацки стоит в профиль и навалила позади себя кучу.