Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

По правде ли сидели при свете лампы за большим столом, где были отец, и мать, и сестра, где сидели изо дня в день, вернувшись из школы, чтобы есть, обдумывая это слово, то самое слово, это и было оно, непроизносимое.

Высокий дом, уже другой, было ли это в Ренн-гассе или в Старом городе[119], пожалуй, этот дом был выше, чем предыдущий, квартиры были светлее, однако за неосознанным лицом странного детства стояло много чего неопознанного, которое было словом, это слово, не сказанное, несказáнное, парило сквозь все предметы, которые действительно были. Были действительны.

Так слово и не смогло сказаться. Может, это слово погасло, как детское лицо, которое у тебя было, но которое ты не мог видеть: кто же вечером знает, чем было утро.

Было много слов, которые среди лета сыпали снегом, как лица, ничего не ведающие на зелёных лугах.

Насколько эта тишина тиха по-другому, чем тишина комнаты, – не так, будто ангел пролетел. Потому что ангелы – а у ангелов нет пола – то есть они не могут любить, во всяком случае спариваться. Но из чего же тогда сделаны их тела – нельзя же предположить, что они из пюре бузины.

Ангелы, которые являлись святым и экстатикам, все имели человеческий облик, те же формы и размерности, не считая крыльев за плечами; они были нечеловечески прекрасны, эти существа, но не чужеродны. Итак, они, должно быть, предшественники или более совершенная ступень человека.

Они не едят, они не пьют – поэтому невозможно, чтобы они что-то переваривали, и это естественнее, чем то, что они состоят не из плоти, крови и костей. Ведь обладают же они кожей, это явно, и она как минимум похожа на нашу.

Итак, из чего же их тела? Может, из нитей растения пейотль, и они видят чудесные цвета и слышат чудесные звуки, цвета и звуки, которых мы не видим и не слышим. Два ангела, стоит им только приблизиться друг к другу, должны почувствовать симфонию тонов и красок, которые не заменяют им чувственный гул наших органов продолжения рода, нет, они куда сильнее превосходят опьянение этого процесса – настолько же, как звуки или лица растапливают душу куда сильнее, чем наши прикосновения, пусть даже самыми чувствительными для этого членами.

Итак, ангелы внутри не заполнены потрохами и кровеносными сосудами, они, пожалуй, оснащены массой, подобной головному мозгу, которую я уподобил бы электрической батарее – ангелы имеют в распоряжении нервную систему, пирамидальные и овальные клетки, рядом с которыми находятся миллионы колбочек и палочек, как на дне наших глаз. Весь этот порядок можно понимать как чудесный коммутатор, в котором действуют цветовые формы и звуковые тона, недоступные нам – о, конечно, ангелы слышат, как звучат солнце и звёзды, и Слово Божье является им в игре красок, в тысячу раз красивее и великолепнее, чем калейдоскоп. Может быть, может быть, ангелы сделаны лишь из лунного света, если ты притихнешь, ты начнёшь понимать колебания как язык.

I never saw a goddess go – my lady if she walks treads on the ground. That’s that[120]. ОНА ступает по земле твёрдой ногой. Хотя ступни у неё отнюдь не твёрдые. Округлые икры начинают свой изгиб на понятной высоте. Когда смотришь, как она идёт, то думаешь о большой амфоре, которую несёшь, изогнувшись ящеркой. А когда смотришь ей в лицо с сибирскими серыми глазами, диким носом и губами цвета разломленного граната, то как быть с подъёмом её груди и округлостью её бёдер? А когда смотришь на неё сзади, то нельзя не заметить её прямые плечи, несколько слабую спину и тугой, как яблоко, зад. If lips are red your lips are as corals[121]. Так бледновато-красно вставлены в этот овал лица лепестки, набухшие над белыми зубами. Любого мужчину, да хоть кого привлечёт этакая плоть. Гордо шествует на длинных ногах такая мадмуазель Нитуш – к вам ли, от вас ли. Muy sympatica esta rubia. Muy. Yes, Sir[122]. Что бы она ни делала, что она и делает, мужчины пялятся на неё. Её поступь не что иное, как ускользание. Уворачивание от какой-нибудь кровати. Она это умеет – в последний момент уклониться от подлежания. Так и идёт, заманивая-отторгая, по посёлку, вертит передом и задом, мятежная революционерка из плоти и объятий, одновременно презирая свой пол и вынося его на рынок.

Это и есть Ара, гордая самка.

Жизнь мало оригинальна, меньше, чем думаешь. Готовые картинки предлежат повсюду, надо только поискать.

Бедная девушка, она так скучает у дяди и тёти – надо бы как-то её развлечь. Лоренцо нашёл, как, после изобретательного нашёптывания Антонио. Антонио Рибас Тур, де Каза Маньяна.

Ара, отнюдь не дура, нашла игру в порядке вещей и правил: уж если я его шлюха, я могу быть и без него шлюха, почему нет.

Антонио ведь каждый день в 11 часов утра сидел там и пил какой-нибудь коньяк Домес, вот и сейчас он сидит у Лоренцо и поджидает эту иностранку. Всё хоть что-то другое, чем местные или жена учителя из Сан-Аугустино. Он очень рассчитывает на нимб, который придают ему те пять лет, что он провёл в Буэнос-Айресе, на намёки, которые Лоренцо делает extranjera[123]. Приятно провести время – какой же дурачок, все картинки у него складываются заранее, он же ничего не испытает, кроме того, что он уже сто раз… поскольку из всех картинок он хватается всегда за одну и ту же. Это начинается точно так, как уже было, совершается так, как уже было, и заканчивается точно так же – потому что других переводных картинок просто нет. Разве что ещё один номер в коллекции. Антонио, ослепший от тщеславия, улыбается в предвкушении сладости – даже не видит, что и это остаётся в тех же рамках, потому что улыбаться он может лишь потому, что уже всё знает. В этом нет жара, еле тёпленькое. Уверенность придаёт ему уверенности. До сих пор он видел esta rubia tan sympatica лишь издали. Рассмотрит сегодня поближе.

Ара идёт – от Кана Местре вверх по carretera. В кошёлке через плечо несёт ткань. Ткань голубая и серая. Раскроенная на большие лоскуты. Пижамы для дяди и тёти. Дважды по шестьдесят будет сто двадцать, мне не хватает только вставить в середину клин, десять сантиметров на пять. Или длиннее. Посмотрю, где взять. У меня осталось мало ткани.

Посерёдке брюк. Сзади. El culo[124]. Там две половинки. Dos nalgas[125].