Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

Тайная химия выражается в характерах, находит отдачу разного рода на почве Бенимузы. Известняк и железо. Тайные механизмы в женском лоне, в жёлтых телах, в кислотных и щелочных веществах, которые некоторое время пробавлялись компанией с другими соединениями, вдруг начинают сопротивляться. Делают так, что за завесой крестьянской идиллии, психомахии, принуждённых договорённостей допускаются обострённые формы. Это всё лишь умение властвовать уравновешенностью в возбуждённых железах, симпатический ответ знаков элементов – одного на другой.

С таким желанием можно и побороться, оно больше не удерживает жизнь в живом состоянии, которая была бы живой лишь в том случае, если располагаешь терпением знания и самопожертвованием. Хотение – это ничто. Ничто – это нечто, ему не находишь своего атомарного ощущения, своей точно противоположной симпатии.

Но поскольку всё-таки вещи были давно желанными, они не могут устремиться прочь в двойном действующем созвучии. Это Бенимуза, ничто, Ничто, поскольку изживание позади невыполненного соглашения необходимо лишь для отмены, расторжения, нарушения.

Куда должно вытекать это изживание в Ничто. Где ценности и противовесы этого медленного распада, этого самоотравления? Ибо пища, даже самая свойственная для желёз, становится ядом, если пытаешься найти новые питательные вещества. Разорван химический круг, который становится сыгранностью предпочтительного выбора. Остаются лишь блекло окрашенные тени когдатошнего, которое было, но не ЕСТЬ. Как смутное воспоминание, ставящее на место посредством обманчивой игры, как будто…

Hyle, материя, утекающая, растекающаяся, не даёт о себе знать в Ничто.

Изжито. Что должно было, могло, хотело здесь произойти. Не происходит ничего. Поскольку что-то же должно происходить, надо идти в pueblo. Поскольку должно происходить хоть что-то, надо ехать днём в город, на автобусе, за покупками. Поскольку что-то должно свершиться, надо заставить Йоста и его Обеих вечером пойти в гости. Поскольку чему-то суждено свершиться, надо пойти вечером в Кан Багот, навестить Йоста и его Обеих. Много чего рассказывать, но при этом не рассказать ничего нового, поскольку каждый и так всё знает. И получается, что каждый воспринимает как своё то, что говорит другой. Всегда и всюду что-то говоришь, и всё мимо. А куда говорить, если каждый хочет говорить только для себя, слушать себя, мимо другого.

Где эта местность, каменистая, бурого туфа, изрубленная, заострённая, таращится в чёрное небо. Где это я? Где мы? Это мы. Здесь, в лабиринте из лавы, где нет пути. Острия, вонзённые вверх одно подле другого, каждое остриё соседствует с двумя другими, дороги нет, только место ступить у края обрыва. Пропасти, провалы в тёмно-бурой темноте. Разве мог быть отсюда когда-нибудь выход, хотя бы мосток. Ведущий в заблуждение. Заведший в заблуждение. В краю погибели.

Я говорю ему, стоящему подле меня в темноте, в длинной тёмной рясе:

– Ты же монах.

– Так поэтому я и могу тебя любить.

Мужчины есть мужчины, и все одинаковы. Разве я удивляюсь этому?

Я ищу дорогу через массив губчатых, дырчатых камней. Не нахожу. И одна. Одна.

Нет, в руке, в левой руке я несу на верёвке моё дитя. Верёвка вокруг шеи, я его повесила. Протиснусь ли сквозь эту трещину в скале? Смотрю вниз на макушку моего ребёнка, она вся в тёмных кудрях. В голубую одёжку одет мой ребёнок. Дитятко заснуло. Дитятко спит.

Я несу его на верёвке, обвязанной вокруг его шеи. Эта тёмная скалистая местность никогда не кончится. Я вижу вокруг только острые края, обрывы и режущие обломки. Дороги нет. Даже ОН исчез. Я одна. Одна с моим ребёнком, только это уже второй, да, один подле другого. Другой одет в белое. Я несу двойное дитя на верёвке, обвязанной вокруг шеи. Оно висит у меня в руке, оно со мной, но я не вижу его лица. Нет. Может, где-то должны быть люди. В этом вулканическом нагромождении скал. Я суюсь ногой то туда, то сюда. Ступить некуда. Нет даже мостков. Нет даже лесенки. Могу лишь нагнуться, вперёд, назад, но это не выход.

Я заблудилась в путанице этих каменных ножей. Угрожающих игл и пик. Я несу в руке моё дитя, двойное, на одной верёвке вокруг шеи. Даже этого, в монашеской рясе, здесь нет.

Я одна, потерянная, заблудшая, двойное дитя в голубой и белой одёжке – это не мы, МЫ, лишь грозно застыли эти бурые штыки застывшей лавы, замерли, заперли всё без исхода.

В доме, в Кане Местре, дни тянутся долго. Большая дверь залы не может постоянно стоять открытой, уже не так тепло, или дождь льёт так, что приходится её закрывать: тогда сидишь в полутьме. Гал затеялся вставить стёкла в верхние половины дверных створок для облегчения дела. Так лучше, но propietario[138] сердит, мы испортили ему дверь. Кому нужен свет, тот открывает двери. Для чего же тогда двери, если их приходится держать открытыми. Эти чужаки испортили ему дверь стеклянными вставками. Но даже если есть немного света в холодные дождливые дни, то тепла всё равно нет. Топить нельзя. Да и где топить? Поставить в sala железную дровяную печурку, такая есть у Йоста. Нет, это слишком уродливо. Опять же надо где-то брать дрова.

Пойти гулять. Глинистые тропы в Бенимузе раскисли, и пеньковые подошвы альпаргат намокают. Мало того, что холод, так ещё и мокрые ноги.

Que vols[139], эти немцы? Чего надо этим городским на отшибе Бенимузы?

Больше всех томится Ара. Уже, не сказавшись двум остальным, говорила об этом в Кане Лоренцо. Мол, надо присмотреть другой дом. В pueblo, а не за горами, за лесами. Хотя никакого леса там нет. И никакие там не дебри за горами у семи гномов.

Ара нуждается в стимулах, ей надо, чтобы вокруг была суета и болтовня, мужские взгляды и флирт. И Лоренцо искал. Кто ищет, тот всегда найдёт. Лоренцо нашёл. Лучший дом в округе, Кан Палерм на собственном холме. Всего в двух сотнях шагов от имения Карбонеля. Прежний квартиросъёмщик, ангельской красоты художник Ботэ покинул дом. Нашёл в своей постели однажды вечером женщину из города. Немецкий юноша понравился ей так неодолимо, что она вознамерилась посетить родных в Сан-Аугустино и тайком залегла в чужую кровать. Если бы красивый художник её не утолил, было бы то же самое: всегда узнаёшь то, что и всегда знал. Но бесхитростный именно так продолжал рассказывать эту историю. Ножевой удар ему в спину был нанесён без промаха. Уж лучше оставить всё как есть, как оно лежало и стояло.

Тут Лоренцо взял управление на себя. El Señor Carbonell dice un dia al señor extranjero: