Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

Calle де ла Круз.

Я скажу ему. Скажу ему это сейчас. Он как раз смотрит на меня. Скажу ему.

– Я больше не люблю тебя. Я говорю это тебе, потому что это должно быть сказано.

– Что? Что ты говоришь?

– Я больше не люблю тебя. Было бы лучше нам расстаться.

Они идут дальше как ни в чём не бывало. Как будто ничего не случилось. Ах, он даже не рассердился. Идут по переулку, вперёд к выкрашенной в серый цвет стене Сан-Тельмо. Тут calle де ля Круз сворачивает за угол. Ещё не дойдя до угла, Гал быстро говорит:

– Но ты же ещё реагируешь на биологические потребности? Тогда почему?

– Ах, это ни о чём не говорит, это всего лишь воспоминание.

Всего лишь воспоминание. Только больше, чем воспоминание. Если это правда… если это неправда, ОНА, по крайней мере, ХОЧЕТ так и не иначе.

Не надо ложно истолковывать. Изменить? Ничего не изменить?

Р. Хаусман. Вера Бройдо. Нач. 1930-х

Порядочные люди. Обходятся друг с другом как очень порядочные люди. Делают невинные мины. Можно подумать, что другие верят, что всё в порядке. Дядя, тётя, племянница. Племянница здесь ни при чём. Còm vuleu, germans, que canti?[147] Мы живём в приличной жизни среди сплошь приличных людей. Этот звон колоколов не иначе как к мессе. Или к смерти.

Об этом не думаешь. Об этом не говорят. Даже если. Если даже. Всё идёт своим чередом, как будто где-то на луне. Жизнь проживается автоматически. Купи это. Скажи то. Иди здесь. Гляди туда. Очень хорошо, очень хорошо. Si l’cor méu va atribulat? Atribulat[148].

Психология хождения-впереди-собаки. Общественная игра в понимание. Всё понять значит ничего не простить. Если бы блоха укусила в другое место – почесался бы незаметно. Испанцы не чешутся из-за блох. Quando miro, como uitimo remedio. Las simpaticas que son. Ah, carrai. Las tres de la tarde. Subimos a San José[149].

…сидеть вокруг обитого железом стола у длинной стены в casa Лоренцо. Наконец-то и окончательно.

– Это не злость, это большая досада. Что ОНА себе думает? Так просто я её не отпущу. Ведь на улице уже темно?

Лоренцо возится с лампой «Петромакс». Наливает спирт. И так далее. Ежедневный ритуал. Каждый вечер. Постоянно боишься, что она взорвётся. Подвешена к потолку. Яркий свет. Полутьма подошла бы мне больше. Можно было бы сказать с куда большим смыслом, с побочным смыслом, с двойным, с задней мыслью. Скажу бледнолицей Аре. Скажу ей. Посмотреть, как долго она будет разыгрывать спокойствие.

– Я хочу отправиться с тобой на две недели на Ведру. Давай поживём с тобой одни на острове. Поедешь со мной?

– Конечно же поеду.

– И ты не боишься?

– А почему я должна бояться?

Конечно же, такое невозможно сказать всерьёз при ярком свете. Это выглядело бы смешно. Поэтому и не боится. Un otro coñac[150]. Тоже одна вода, всё денатурировано. Как и сама попытка быть исконным. Ah carrai. Ah fotre.

Расплатиться. Идём домой.

И всё-таки она знает, она выигрывает, я проигрываю. Только не надо яриться, мой дорогой. В темноте по каменистой дороге вверх. Двор Кана Палерм. Гал достаёт из кармана брюк ключ от дома. Ах ты проклятье. И эта ржавая штука подойдёт к замочной скважине? НЕТ. Сердито оборачивается. Удивляется. Полный злости идёт со двора. Впусти же двоих зайти в дом. Нельзя выиграть то, что уже проиграно.

Выйти в ночь. Ты выступаешь из тёмной двери тихо, осторожно, тебя не слышно, наружу в ночь, которая обтекает тебя как жидкость. Выйти наружу в ночь двора Кана Палерм. Стоит в тёмной беззвучной массе загадочной темноты, молчащей темноты, которая обволакивает его странным теплом и влагой, мягко ощупывает – он стоит на каменном пороге и вглядывается только в огромную темноту, в которой он сам себя не узнаёт.

Невидимый, вслушивается внутрь себя и наружу, напряжённый, как один из этих животных, собака или кошка, идущие своим путём в ночи.

Чувствует у себя под подошвами твёрдый камень, неровный камень своего двора Кана Палерм.

Чего ты себя уговариваешь, что ты там себе бормочешь, что ты знаешь о ночи. Ни в тебе, ни во мне. Медленно делает шаг за шагом. Быть внедрённым в великую темноту, она благотворна, потому что ей нельзя доверять, не следует, я тут в темноте. В беззвёздной темноте, затянутой тучами. Из бездвижности набегает чёрная тень. Ступня нащупывает камни по дороге вверх, рука хватается за влажную древесину садовой калитки, выйти на дорогу. Навстречу тихо дышит ночной воздух, на секунду обдаёт ознобом: помнишь, я тоже здесь.

Быть внедрённым в суть неблагодарности, на которую нельзя положиться, как на бабье лоно.

Ты говоришь – словами, которые берёшь издалека: я тебя убью. О нет, ты слишком слаб для того, чтобы жить. Вокруг меня лучится умбра, бытие земли, фиолетово чернящее все переживания; земля больше не говорит, не держит речь, ей не нужны слова, здесь только смысл, чувственное, то большое, что его непостижимо окутывает.

Ночь – это глубокий колодец, и из тебя, женщина, не источается покой и погружение, как из этой невидимо-неслышимости, в которой я делаю медленные шаги, мантия, что окутывает меня; ношу её как пальто.

Меня обступает такое бесцветное, такое беззвучное, такое обволакивающе-приникающее, что время, день и солнце кажутся прошедшими, минувшими. Одежда неназываемости, тёмная, пролитая с неба, опустившаяся на землю, поднявшаяся из камней придорожных, из виноградника, с лесных тропинок, которые я вслепую предполагаю в черноте умбры, окружает меня, удерживает меня – держи меня, чтобы мне больше не пришлось слышать бабские речи, слова, которые бессмысленно слушать. Нежно овевающая, парящая вокруг меня растворённость, дай мне обронить внутрь тебя слова, дай почувствовать, что я существо, предназначенное быть здесь, как и твоя суть – безымянная, необъяснимая, неведомая ночь, ты есть тёмный поток, который тушит пожар, затемняет огонь. Ночь, ты охватываешь меня, растягиваешь, делаешь бездумным, ты мрачная, и я в тебя вживаюсь, выживаюсь, ступив в тебя из моих мыслей.

Тёмно-лучистая, раздрызганная мощь.

Гал долго стоит. Медленно воплощаются формы вокруг него: встают горы и стены – внезапно просыпается шорох: что-то шелестит. Свет становится видим в деревне. Влажная прохлада пробирает его. Показался остров: он пожрал ночь, которая расположилась на нём.

Но то, что язык легко выговаривает, трудно понять. Что за слово «напрасно». Семантики говорят, «почти не бывает слов помимо существительных, все духовные понятия образованы