Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

Взятого из земли,

Наслоённого рукой mestre[159],

воздвигнут,

каждый куб обложен можжевеловыми

стволами, а сверху водоросли, пепел,

глина, так называемая arcilla[160],

la torre cuadrada del piso[161],

предшествующей sala, которая,

прямоугольная пасть, широко

раскрывает Тебе la puerta.

Se’s casas[162] стоят, собравшись,

кучно растягиваются

в слепящей белизне

пространства, окраина террас.

Вход в дом. Мягкий свет

заслоняет тебя сумерками

от мириад солнечных стрел.

Выпростанный ящик: зала.

Скала, с трудом распрямившая твою

спину, расстилается полом – дать опору

людям, предметам.

Высоко пригибается коричневая

лесная кровля. Las vigas[163].

Tan oscuras[164].

Открываются двери.

Налево, направо

взгляни:

прямоугольная коробка измельчает пространство,

выдавливаясь, окна виноградом

увиты, а рядом

многокорзинье плетёное, здесь

ты будешь жить, спускайся

во чрево моё,

это cocina[165], главная пещера

Я даю тебе кров,

Я, casa Palerm,

облитое солнцем

белотенистое поле кубиков

твоего укрытия.

Овеянные ночью

беззвучной тишиной,

кубы моих стен,

отполированные розоватым

лунным светом,

распластанные им, acurrucando[166]

подпирают

горб моей кровли

под дождём –

безвкусный камень

из спины скалы известняка.

Твоё место,

в котором растёт море –

(ещё из незапамятных

времён, лес пиний искони шумит).

Твоё место,

каменное место,

надёжная пещера,

ящик Кан Палерм.

Мрачная утроба материнская,

зачернённая огненными злодеяниями

мужчин,

которые курением выветривают

мой камин…

Мягкая утроба материнская,

согревающая дровяной круг

в прямоугольнике скамей, каменьев,

утроба перезимованья,

курная избушка, что крутится

вокруг себя самой, она

и атриум, и мегарон,

я отпускаю тебя

по каменным ступеням

на porchet[167], который городит белые колонны

смотри:

вот сумеречно-белый пол,

жилая коробка построена.

Теперь мы согласно звучим,

Заложен-построен дом

Se’s casas y los jardines

Ca’n Palerm[168]

смоковница приникла к моему плечу.

Higos chumbos[169] блестят

вдоль моей спины,

на стороне мистраля зеленеет терраса,

выступая из стены вперёд,

виноградник расширяется в mi-jorn[170].

Здесь ты будешь жить

поверх скал,

известняковых скал, образованных морем

в тёмно-светлой пещере растительно-каменной,

сундук рождения, сундук ночей и дней,

медузы мыслей

разбухают вширь

из чрева горы Пуйоль,

тёмный сон земли

зачерняет сажей белый кристалл известняка,

окружающего тело человека.

Холодный и вместе с тем жгучий солнечный свет утра за три четверти часа до восьми на paseo Вара де Рей. Покинуто-пустые фронтоны домов, лавки закрыты, редкие повозки, лишь киоски да кафе «Альгамбра» уже выставили стулья в продуваемом ветром солнечном свете.

Старый camión, бессмертный форд, с реющими по ветру занавесками открытых окон, с поломанными планками пола – Гал видел под собой сквозь дыры, как стремительно скользит под ним дорога, – довёз Ару и Гала на виллу. Под весёлую болтовню мужчин и женщин, лишь частично понятную обоим, потому что это был диалект ибиценко (но они по крайней мере поняли шутку толстого Бернарда-де-сес-Креус: «Куда же ещё плюнуть, если не на землю, – не в потолок же» – он имел в виду табличку “prohibido de escupar al suelo”[171]), они приехали. Оба медленно и обстоятельно вышли, заплатили маленькому благородному соколу, шофёру, которого все называли просто эль Жюмо, за проезд и пошли в полутень «Альгамбры» выпить кофе.

Медленно движется очень медленный день, солнце и облака. Кофе negro[172], булочки энсаймадас. Хлопнули в ладоши. Вызвали парня с вытянутым лицом Габсбургов, Пепе, заплатили. Через дорогу. Порознь.

– В три четверти одиннадцатого у despacho, – сказала Ара.

– Хорошо, но, может, я вернусь раньше, тогда я найду тебя в городе, – ответил Гал.

Они уходят, каждый в свою сторону, не оглядываясь, Ара не любит этого, а Гал это не делает, потому что она этого не любит.

Разойтись, несчастное слово. Что происходит, когда расстаются?

Со стороны оба люди как люди, одеты как требует мода, делают всё, что положено, не выделяясь из толпы. Спокойно, неприметно, каждый идёт своим путём. Распланированные, заглоченные урбанистическими табу, присыпанные темнотой традиций знаки для Ничто. Ничто сегодняшнего дня. Под которым клокочет и толкается тёмное, третичный промысел органов, которые управляют Арой или Галом, против их воли. Опасно-бездонные засасывания и выкачивания чем-то, что человек не называет, что отравляет дух, отчего плесневеет сердце, подёргиваясь бактериальной плёнкой и мохнатой порослью, душевный папоротник дико разрастается, производя криптограмму в её телесных пустотах, гоня её туда и сюда. Hyle, Hyle, Hyle работает как варево в котле, покрытое воспитанием, желаниями, опытом. О, глубокое беспамятство.

Идём в воздух, в солнечный глянец, в тень, вдоль домов, одна дорога направо, другая дорога налево. El destino – contra – nada[173]. NADA, ничто. В плодородном блеске своего крепкого и гибкого тела, сдержанно и маняще, идёт легконогая Ара по calle Конде де Россильо, она отражается в витринах магазинов calle Анибал, далеко, слепяще далеко она затормаживает на себе ракеты взглядов мужчин, которым так хотелось бы выстрелить в неё. Однако в витрины Каза Винетс она должна заглянуть, там выставлены духи и красивые современные баночки с пудрой. Последним уголком глаза, пятнышком сознания она зацепляет как горькую пыль: agua de Colonia Gal[174] – ну почему всё должно напоминать ей про Гала. Этот мужчина, я же его не люблю. Я люблю только тебя, Форд. Под её замкнутостью её лицо твердеет, взгляд уходит глубоко внутрь, а поступь превращается в голубиный полёт по calle Антонио Палау… Гордо лучатся фасады домов с тёмными щербинами окон, яркий глянец зеркал универмага «Зигло» отражают образ этой юной женщины, этой гордой Иштар-Танит, которая не обращает на них внимания, вся пронизанная внутренними вибрациями. Тесно охваченная в свой образ, она идёт по земле, и та благодарно подаётся под её поступью, стопой Деметры, бессознательно правящей к рынку.

В аптеку Ара зайдёт позднее. После. Не ДО. Pero Yo, yo canto del cementerio[175]…

Мятежная