Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

Одна рожает, другой умирает, и жизнь идёт своим чередом, полная неважных мелочей, притворства, хитрости, она следует заповеди часа: что-то должно происходить. И происходит с нами всеми. Мы все не частные люди.

В casa Эстрелья Гал встречает Ару, которая уже давно сидит здесь и грезит об Англии. Она делает это, чтобы удержаться на плаву. Однако с Галом она будет говорить по-другому, с женщинами о женском, с мужчинами о деле. Долго Галу не выдержать в этой мрачной дыре эмиграции – это чистый дом с привидениями. Эстрелья и его подручные целый день ничего не читают, кроме старых немецких газет, с ожесточением, злобой и тоской по утраченным немецким буржуазным домам. Поэтому Гал спрашивает:

– А который час?

– Уже десять минуло.

– Тогда пойдём, немного погуляем, Аранка.

Сперва они приносят все свои покупки в despacho, там темно и пусто, только сапожник сидит в дверях и расстилает свои кожи; разместив под деревянной скамьёй сумку и штатив, Гал и Ара снова идут в Верхний город. Ярко светит солнце, жарко, они медленно поднимаются по мощёной улице к музею. Бесцельно бродят вокруг, смотрят на красиво выложенный каменный фасад старой курии, смотрят с plaza де ла Катедраль вниз, на Нижний город, на порт и бухту Таламанка – нереальность слепящего сияния белых кубиков, блеск синей воды и чёрно-зелёных холмов под небом, вывешенным, словно платок – и снова отворачиваются и уходят.

Эти Двое едва ли перебросились парой фраз. Они снова идут вниз по calle де Тур и по calle де Обиспо Торрес, где стоят старые готические и ренессансные дома, мимо casa Комазема и casa Пикароль; замечают на углу в сторону convento[188] де лас Моньяс, в открытой арке женщину. Она машет, приглашая их войти. И вот они стоят в узком саду, заросшем цветами. Тут цветут флоксы и поспевают коричневато-зелёные гранаты. Женщина внимательно смотрит на Гала и Ару. Она-то думала, что они туристы, объяснила она, а у неё здесь, в доме, есть хорошая квартира, которую она сдаёт.

– О, мы уже давно живём в Сан-Хосе.

– Ничего, может, вы знаете каких-то extranjeros, которые хотели бы жить здесь.

Здесь хорошо. Спокойно. Вид из комнат, должно быть, красивый.

Неожиданно женщина идёт, срывает с дерева гранат – протягивает его на прощанье Аре, улыбаясь:

– Para V.D., Señora[189].

Жёлто-зелёная капсула, полная зёрен. Говорит:

– Molgran. Tanit[190].

Танит – богиня голубей.

По дороге вниз Ара отдаёт свой гранат Галу:

– Можешь его съесть, я не хочу.

Гал разламывает зелёный шар, полный влажно-блестящих красных зёрен, желтоватый сок течёт по его пальцам, он выщипывает зёрна из кожистых перепонок и ест.

Вниз, вниз по переулочкам. Опять по plaza Эррериас, городские ворота, спуск, через mercado[191], к Сан-Тельмо. На углу plaza Хосе Вердера им ещё встретились месьё Зель и доктор Герат, позубоскалили с ними, Гал велел Аре говорить по-французски (потому что Зель не понимал по-немецки), через несколько минут попрощались, пошли к despacho, сели в camión, погрузили свои вещи под собой и рядом, и этот старый дребезжащий ящик, управляемый Жюмо, медленно, несколько раз предупредительно посигналив, пришёл в движение – домой, в Сан-Хосе.

Гал, ни о чём не подозревая, слегка удивлён, что Ара молчит. Спрашивает её:

– О чём ты думаешь?

Она зашипела на него:

– Зачем ты заставил меня говорить по-французски? Я сделала одну грамматическую ошибку, как назло перед этим эстетом Гератом, надо же было такому случиться! Теперь я осрамилась – он ещё подумает, что я плохо знаю язык! А всё из-за того, что послушалась тебя!

…То был Франц, с диктаторскими жестами, вздёрнув подбородок, маленький Наполеон, сидя за большим письменным столом в тёмной комнате, это он так хотел… Я должна была водрузить на себя тёмно-синюю треуголку с грязной золотой тесьмой по швам. На моём лице – маска, круглая, овальная, яйцо. Настоящее яйцо. Розовые щёки, брови красиво нарисованными дугами, глаза – голубые круги с тёмной дырой посередине, чтобы видеть, и красный вишнёвый рот. Бледный овал, сваренное вкрутую яйцо и раскрашенное. Я чувствовала мою хрупкость. Чувствовала её так сильно, что у меня не оставалось чувства для моей одежды, а она, пожалуй, была чёрная и старомодного покроя. Эта треуголка над лицом в виде яичной скорлупы. Разбить её? Ведь Франц и другой хотят этого. Да я и должна.

Иду со своей тросточкой, неся себя позади этого скорлупьего овала, из комнаты, серо-коричневой комнаты, вниз по тёмной лестнице; лестница, больше похожая на зависание в непостижимом тёмном Ничто. Широкая лестничная клетка, я её знаю, она кажется мне знакомой, я уже не раз её видела, вниз.

Открывается большой портал, застеклённая дверь позади чёрных кованых железных завитушек на сумеречно-серую улицу. И в ней передо мной светится моё яично-кукольное лицо. Я вижу себя идущей мне навстречу, спускающейся по семи серо-коричневым каменным ступеням.

При этом близко стоит охранник, в чёрно-синей униформе, в руке у него дубинка, он оборачивается, видит меня, говорит, указывая на меня дубинкой: «Здесь не карнавал, человечек, поворачивайте назад, это запрещено», – и тут я снова оказываюсь перед Францем Юнгом[192], как я это и предвидела, я знала наперёд…

Поздно: …в этой печальной полуночи была местность. В этой полуночи. Деревня стояла на краю дома, и простое недоверие взаимных жителей препятствовало всякому открытому засову закрытой двери. Законы требовали выбора торжественной тишины. Тишина в ночи, не горит ни одна лампа. Это кровать, тёмный ящик, который нас знает. О, ровно в полночь шумит моя борода на краю простыни. Что ощупывает твоя рука, какие структуры, учетверённые, она разъединяет? Этот столб колонна дома. Покои, покои.

Не окружённый людьми, которые чуднó говорят в ясности, ещё о цветочных звёздах, пешеходах по мосту, людях закруглённых гор или о народе, который кланяется до земли. Простая полночь. Это луна кролика, и паховый сгиб засажен нежно-мягкими волосами. Всё-таки холм вожделения был опалён январским солнцем, который придавал водному солнцу лёгкую влажность.

Что это за рука как известняковая метёлка, украшенная моллюсками? Разве это лоно, порождающее фаллос? Или гребень, чтобы стать причёсанным? Тишина, в которой огонь не сжигает ночь. Марс был в оппозиции к Венере в Раке, и спорам не было конца. Помехи. И Нептун – всё-таки чего общего у Нептуна с этими Весами?

В этой печальной середине ночного транзита – это тишина, которая шумит как глубокий колодец, колодец, в который стекаются все воды.