Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

на него с улыбкой, слабо улыбается, как бы: «ничего лучше меня тебе не найти», но этого он, Гал, осёл, рогоносец и герой, всё ещё не знает. И так и тянется эта вереница из Шестерых: в движенье мельник жизнь ведёт, в движенье. Но всё тут не на своём месте, потому-то всё и движется. Это касается камней, или можжевельника по краям дороги, или воздуха.

Нет, всё-таки для Лоренцо это безусловное, чистое удовольствие.

Они свернули. Теперь Лоренцо ведёт их по каменистому спрямлению пути, перед тем как попасть к тому строению с очагом, защищённому стеной: дорога проходит позади Рокас Альтас, между серо-голубыми глыбами известняка и крупными обломками на земле. В движенье мельник жизнь ведёт, про это здесь помнят, пожалуй, лишь Трое, которые однажды были здесь несколько месяцев назад, впервые были.

Антонио, Антонио! Носовой платок в заднем кармане брюк. Узкая тропа в таких тисках. Ухабистый путь, каменистая тропа. Господин Мельник и госпожа Мельничиха, отпустите уже меня с миром. И так они идут, гуськом. Нога уходит вперёд от зада – но зад не отстаёт от ноги, следует за ней, не такое уж и удовольствие это движение – но вот открывается маленькая боковая отрога: перед взглядом расстилается высокогорный дол и cala Баделья, и здесь, впереди, над низким подъёмом холма, фиолетово-розовый каменный улей, известняковая ткань: горная макушка Ведра. Дорога идёт немного вниз, несколькими метрами ниже: в заросли тростника. В рощицу caña.

О да, ах, конечно, тут родник. Разумеется, Лоренцо уже остановился, он просто не может идти дальше: если этот источник даёт воду, он должен напиться. Все собираются вокруг него, окружают его, а он вытягивает из каменной плиты – быстро, ловко, нагнувшись, древесную трубку-соломинку для питья. Отсасывающую трубку, стебель тростника, который здесь постоянно скрыт. Здесь. Скрыт. Сегодня, завтра, постоянно. Символ родника с незапамятных времён. Для использования пользователями, один из которых – Лоренцо, возжаждавший свежей воды. И потом: и сверх того: он обливает ею смоквы и невозбранно лакомится ими без счёта. Старый закон и блюдимый. Почти что священный… и Антонио с Рибетасом, теперь и Ара пьёт. Естественно. Э, а Малышка говорит: нет. И Гал тоже не хочет. Отказывается. Вода жизни порознь. Если другие это замечают, она тоже даст это заметить. Кого здесь ещё надо обидеть, того надо обидеть. Лоренцо снова воткнул питьевую трубку на место, спрятал среди венериного волоса. Это зелёное растение – венерин волос. Шевелюра Ары отдаёт металлом. Но чёрт возьми, тебе-то что за дело, Гал? Лоренцо водрузил корзину на плечи. Дальше все идут по дороге налево. Направо должна располагаться la torre[203] Джимо, туда мы не пойдём, мы направляемся к дороге-серпантину, которая извивается, пересекая мелкие torrente.

Само собой разумеется, без пения не обойтись – а Рибетас в этом просто убеждён – итак, тут даёт себя послушать Антонио, потому что, он уверен, Гал не понимает языка ибиценко “Era un diumenge a la tarde, dempre m’en hi recurdat, ani a voure l’amor mena, sa que tant hi cunversat…[204] да, да, много вы здесь наговорили… y la vay truba que seya a un lloch arresserat a sa boca de sas casas[205] – это же как-никак имя Твоего – banda fora es sen tencat…”[206], которому лучше всего заткнуться.

Но Ара и Рибетас делают очень невинный вид, и Лоренцо доволен, что поют на ибиценко.

Кто здесь настолько осёл, чтобы быть ослом? У того длинные уши, но он ими ничего не слышит. Рибетас, Антонио, Лоренцо, все они это знают. Лоренцо вчера сказал: hombre, los ojos abiertos[207]. При этом натянул правым указательным пальцем веко своего левого глаза вниз. Гал ничего не понял, ничего не понимает. Идёт слепой, тупой, побитый. Цирцея19 превращала мужчин в свиней, а здесь свиньи превращаются в мужчин и женщин.

Солнце садится, солнце моргает, а кто ушиб ногу, тот хромает. Великая шлюха по-детски улыбается. Она добилась великолепной путаницы и полна решимости создать ещё лучшую. Либо Гал должен что-то заметить, и тогда ему придётся драться с Антонио и Рибетасом, и если он хоть одного убьёт, тогда Цирцея его отпустит. И если Антонио его убьёт, что гораздо правдоподобнее, тогда Цирцея его отпустит. Так или иначе… Она покажет, на что способна вагина – этакая вытянет больше, чем четыре коня. Если нужно, я сделаю больше, чем задом-то вертеть, похотливые вы жеребцы. Попомните: женщина – это расселина, погодите, потеряете в ней и голову, и торчалку свою и сдохнете самым жалким образом!

И так они все маршируют, полные тайного и позорного коварства, прикрытого глупостями: так они идут, дружелюбные, мирные, такое приятное общество, прогулка по закатному свету, полному жёлтого солнечного вина, в великолепное приключение.

Ведра, скалистая глыба, торчащая из тёмно-искристого моря к вечернему небу, горячий жар пока не испустил дух. Тут всякий поневоле станет подлецом. Между могильным склепом и расщелиной скалы. Эта ничтожная свинюшка, идёт себе с детской улыбкой, виляя задом, между двумя похотливыми кабанами: не заслужила ли она пару оплеух в своё невинное личико? Позволь ей творить бесчинства, ей, осознанно покачивающей бёдрами, подставка для тупых кобелей, она падёт хоть с тем, хоть с этим, совсем осатанела. Зовись он хоть Рибетас, хоть Антонио, Йост, всё равно, лишь бы только не Гал, лишь бы был наконец-то скандал. Даже здесь тщеславного солнца луч колюч, фатальная сталь: в 7 часов 55 минут оно должно закатиться. Мортавагина. Вагина à Mort. Так оно и будет, и пойдёт с этого места, безудержно и непрекратимо, разрази его, а он, дурень, всё это исправно оплачивает, но в 7 часов 55 минут он должен исчезнуть.

Этот путь – игольное ушко: в прохладной известняковой скале, извивы туда и сюда, тут спускаемся, здесь поднимаемся, через пропасть не перепрыгнешь. Вниз, ещё ниже, и вот опять вверх идут они все. Между двумя холмами, округлыми и манящими, свободный мужчина, пожалуй, погибнет. Однако они поднимались в гору, шли окольно, шагали низменной равниной, маршировали навстречу краю неба. Всё было наполнено оранжевой жарой, вечерний блеск стоял над ними высоко, смарагдово-зелёный, и фиолетово тянулась известняковая кора, а справа поднималась Ведра, окунувшись в красно-синие чернила заходящего огненного шара – а море простиралось бесцветно-тёмное, как кровь дракона. Линия раздела шла волной, горбами: один из них cabo[208] Нао, à la peninsula[209]. Огонь бросался прямо под ноги, гигантскими оранжевыми кругами, так дико звучит закат солнца. Свет стреляет стремительно, жара липнет к телу, запечённый воздух надо прошагать насквозь: медленно скользит el Sol