Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

женщина. Воинственная, суфражистка. Mais, l’amour. On peut faire ça.porqué no? Las mas sympaticas que son. El corazón[176]. Любовь, разрушение кристаллической упорядоченности, как в друзе аметиста. Старая плоть помнит своё морское бытие, древнюю форму, третичный период, когда не господствовал boîte du crâne humain[177] застывший функционал костей млекопитающего.

Родились хвойные, динозавры, ящеры, рептилии, возглавляющие круг форм. Глаз Орфея дремал под черепной крышкой. Назад, назад, зовут папоротники и актинии, голотурии и морские кубышки: они остаются в инфракрасном соляном растворе, в темноте нашего таза и принюхиваются. Стоит лишь замерцать телехимии: борьба. Пожирание. Столкновения и высасывание. Древние морские чудовища, играют внутри нас в кембрий, это видится во сне как любовь, романтически фотомонтированная, сообщение, усадка, огибание, миннезингерская потусторонность, окружённая стыдом, проникновение, истерия, невроз, бессмысленные дрожжи в буржуазном происходящем.

Мятежная женщина. Верит ли она в это? Она не верит в это. Что в ней есть потустороннего, гипноз, всё это она стряхивает с себя. Бросает это в дневное сознание. Мечтает, мечтает о нём, англичанине, британце, успешном журналисте. Ара поёт-думает: “A Farmer’s son so sweet…. I fear my heart will break for you my dear”[178] (las sympaticas que son[179], но лучше не проходить мимо Висенте Тура, я же ему обещала…)

Р. Хаусман. Вера Бройдо. 1927

А вот идёт Гал, словно вооружённый автоматом, – только его оптический шнековый глаз, аппарат с большими линзами разыгрывает из себя патронташ, а штатив с многовинтовой вращательной головкой на сгибе локтя хотел бы быть унесённым далеко, но постоянно втыкается только в землю, простая тренога.

В тени у кариозного ряда зубов-домов открытой собачьей мести: Вара де Рей, у casa де Корреос (ещё спят) за углом, на глинистом поле унылого Нового рынка с маленькими разрушенными хижинами идёт какой-то спор между мелкими торговцами. Безвременно грозящая разрушением городская стена встаёт перед глазами: «балуарте» из Портальс-Ноус. Чётко выделяется на фоне лёгкого, синего, продуваемого бризом неба. Воля итальянца Кальви пересилила кубы серо-коричневого камня, заставила их миллионами выстроиться в вытянутые строчки. Плотно сомкнутые когорты камней, бесчисленное множество клеток: упорядоченно растущих из чрева матери Геи, известняково-каменных внутренностей почвы. Материнская друза доломит.

Тут за углом местечко разрывается надвое по дороге вверх: слева высится косо конструкция, созданная рукой человека, утолщённая кегля, высокая узкая щель городских ворот, наполовину скрытых, наполовину обнажённых, затем надо идти прямо в гору до защитного вала бастиона Сантьяго – а позади него лежит защищённый акрополь. Направо ведёт, прикрытая гражданскими плохонькими домишками, Виа Романа, camino[180] Фигеретас, подтачивая некрополь.

Каменоломня посередине появляется как расстроенная пытка, потерявшая взаимосвязь: зарубцевавшаяся рана, бросающаяся в глаза. Пуйг дес Молинз: Гал поднимается, осторожно ставя ступню при каждом шаге, вдоль закаменевшего морского холма, сопровождаемый мягкими деревьями. То вниз. То вверх. Медленно идёт, перед ним тянутся духи тысяч упокоенных здесь. Замотанный клубком внутрь самого себя, с мыслями, которые кружат постоянно вокруг одного и того же.

Солнце светит мягче, нежный туман поднимается, замутняя его свет. Пыль столетий. Тишина могильных шахт раскрывается, затенённая перевитым ростом диких олив. Эта потусторона скалы издырявлена бесчисленными чёрными глóтками. Погребальный улей, которому время выбило его тупые глаза-соты. Camera de los muertos[181].

Кто расскажет нам историю, жизнь эмбриона, который боится, что его переварят, – святая церковь, католическая, помести на алтарь детородства наш ранний образ и дай ему стать ангелом, ангелом, который не нуждается в пище и не производит фекалий. Мягкий, милый обман слабого человека – вот поэтому женщины так любит притвориться ангелами.

Сон и гнездо – перепутай деревце.

Бурная жизнь ведёт к строительству гнезда – как бы я хотела научиться водить автомобиль. О, если бы у меня было красивое манто из норки, да, и мне надо бы уже иметь коричнево-золотое вечернее платье… Муж, друг даст мне всё это.

Эти крестьяне здесь, жители маленького городка. Была бы я в Лондоне. Я всегда хотела иметь дом. Я могла бы мечтать, чтоб это был Кан Палерм. Но я не хочу мечтать. Старый английский поместный дом вблизи Лондона. Форд показывал мне фото, дом, который он купил. Я бы там всем заправляла, не то что здесь, где я готовлю и шью. Нет, там был бы кто-то, кто бы всё это делал для меня. И чай в Англии делает мужчина.

Приходили бы в гости действительно значительные люди, а не эти художники. Я была бы остроумной собеседницей и хорошо бы выглядела. О, и ещё бы мы гуляли по Лондону, и Форд показывал бы мне все те красоты, о которых он писал. Почему я, дура, не взяла его тогда, вместо этого параноидального Гала с манией преследования.

I fear my heart will break… Пойду-ка я в аптеку и куплю себе третью коробочку веронала. Этого, пожалуй, хватит.

Ара вступает в маленькое тенистое строение овощного рынка. Цуккини, баклажаны, перцы, длинные стручки фасоли, лук, томаты, всё это сложено в коричневые или соломенного цвета корзины, всё это колючее, глыбится, наперебой втекает в зрение. За всем этим разноцветьем деметрическое сознание собственного происхождения из земли. Превращения твёрдой почвы в спелость, плод, который питает. Пропитание человека. В маленьком храме рынка. В котором колышется масса покупателей, теснятся мужчины и женщины, оценивающими взглядами предвкушают, облизывая языками глаз то, что предлагает Церера. Крестьяне позади своего продукта – плохие приёмные родители своих выкормышей, доверившихся им и выращенных только ради гешефта. Стихийный сон, растущие кристаллы из хлорофилла, углеводов, минеральных солей, глюкозидов, крахмала, золы, натрона, витамина С и H2O – опознавательные знаки из земли и воздуха, солнца и воды, пища человека. Богатство для переваривания. Беззащитное образование из скорби, ингредиентов клеток большого облика земли… зелёная шевелюра её волос. L’homme fait pousser ça, il se sert de cette incarnation, this ugly god-eater[182].

Кошёлка для рынка, полная купленных овощей, Ара идёт назад на calle Антонио Палау. В аптеку. Сама она не в себе, расщеплённая на мрачную решимость и спокойнейший внешний вид. Входит внутрь помещения, которое за прилавком с весами и несколькими пристройками образует стены, там стоят строем, словно соты с ядами, стеклянные ёмкости, обладающие только одним смыслом: смерть.

Под ступнями Ары расщепляется земля, стеклянный колумбарий склоняется над ней, у неё становится темно перед глазами, но молния снова взрывает этот беззвучно грозящий склеп: молния, исходящая из сердцевины её бытия, всё задвигает назад в целесообразную вещественность. Спокойно, ничем себя не выдать, это внутренний приказ.

– Quiero un paquete de