Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

Чистые и нечистые. Всё-таки насчёт смешанной почвы всё проясняется. Это мудрость ожидания стоя. Неужто это тоже должно стать родами духа? Каких холмов та вода, что истекает из туч. Поёт себе в цистерне, чтобы видеть насквозь. Тихо. Очень тихо. О, выжидающее, бесконечно звучащее пение.

В этом месте полуночи.

Por un arroz[193] – это рис, томаты, паприка, несколько луковиц. Всё в одной корзине. Само собой разумеется, кто это понесёт? Глупость и гордость. Гал как раз из этой древесины. Через плечо, словно на ветку повесив. Un queso y panecillos[194] ещё найдутся.

Эта череда: впереди дон Лоренцо, потом Ара с Антонио, Рибетас, который немного приотстаёт, и замыкающие: Гал и Малышка. Дело было жарким днём, во второй половине. О, разумеется, Гал плетётся последним. Так и должно быть. Должно, должно, ему так суждено.

Р. Хаусман. Вера Бройдо. 1927–1931

Какую блаженную прохладу дарует тень, когда проходишь внизу под деревом… Com’ vuleu germans, qui canto, si l’cor mi va atribulat?[195] Не поёт даже дон Лоренцо, наш Карбонель, наш алькальд. Зато он ест фиги. Он может съесть две дюжины смокв и выпить после этого два литра воды, а Гал этого не может. Гал может только ставить одну ногу перед другой. А ступня его при этом наверняка полный фут. Нет, здесь мы пойдём вниз. Но эль Карбонель идёт вверх, срезая путь. Потому что и там опять смоковница. Гал слышит болтовню Ары, как она смеётся с Антонио и Рибетасом. Он должен, он Гал, сдерживаться и вести себя тихо, el tio[196], старый осёл, которым она играет, Она.

Взгляд, взгляд ускользает прочь, вперёд (или назад), кто знает, что здесь впереди, что позади. Итак, идёт с Малышкой, на публике это в порядке вещей. Она ему улыбается. Только не знает, то ли улыбается порядок вещей, то ли Малышка. Здесь пути расходятся: направо дорога ведёт в Порт дес Торрент, дорога прямо тоже-таки разделяется надвое: либо в cala Корраль, либо в cala Баделья, куда хочешь, как вы хотите, но мы хотим налево, хе-хе, налево, Гал всегда был левый. Или другие сбивали его с пути налево. Теперь поворот. Тут снова сходятся с Лоренцо.

Гал с улыбкой глядит на Малышку. Откуда улыбка, когда всё насмехается, всё высмеяно, он сам не знает. Он слышит лишь слова, не различая их различия. Бес-смыслица. Что там все они болтают наперебой? Этот камень здесь мне знаком. Красивый камень, твёрдый. Может, этот камень тоже хотел бы кричать. Но спокойно лежит и молчит.

Всё шествие проходит мимо, не заметив. Туда, туда, поскакали, оп-ля. И тир-ля-ля. Все хотят быть весёлыми. Малышка косится на Гала сбоку, она знает. Дон Лоренцо говорит о кальмарах, они необходимы для приготовления риса. Дорога вьётся под гору, осыпаясь под ногами мелким камнепадом. Здесь маленькая роща caña. Даже в Китае не найдёшь такой живописной дикости. Как всегда, широкими ручьями по гальке стекает вода. А хватит ли в cala д’Хорт вина? И выпьют ли всё до дна? И сколько выйдет шагов от суммы стольких ног и стольких-то дорог. Если сосчитать по пальцам рук и ног.

Довольство на фальшивой роже Рибетаса.

Приближаемся к casa Надаль в Байксе: сперва внизу перейти через torrent[197] Гномов – весь склон здесь в зарослях как в парнике – потом вверх по откосу – тут стоят два ореховых дерева, и никогда уже мне не едать законсервированные чёрные орехи, какие делала моя мать и Ара обещала делать – э, как недружелюбно косится на нашу процессию тот парнишка своими миндалевидными глазами. Его сестра стоит рядом, немного робеет. Брат отрывает лист caña, свёртывает его воронкой, нагибается, Гал лишь теперь замечает, что тут сочится источник, парнишка наполняет свой кулёк, свёрнутый из листа, и пьёт, презрительно косясь на идущих.

Это красиво и просто. Была бы это жизнь? Да нет же, нет, какая это жизнь.

И вот мы идём, теперь мы идём: Гал идёт последним. Последышем в блеске закатного солнца. И тут говорит этот великолепно-дурацкий, этот ужасно невежественный Лоренцо: Poc a poc va llun; y val mes anar tot sol que mal acompañat[198]. При этом он оборачивается:

– Que dicen V.D. don Gal?[199]

– Mol bé, mol bé.

Э, а не мог он удержать это при себе? Но нет, но нет, одним этим дело не обойдётся, он продолжает:

– Peskador de caña mes pert que no gana[200].

Да чтоб тебя хоть этот или тот. Антонио и Рибетас переглянулись многозначительными молниями взглядов: не хочет ли он раскрыть этому дону Галу глаза на что-то или?..

Тот так и тащится последним в свете закатного солнца. Ара тоже что-то заметила, давно уже злится, что тот всегда волочится сзади, тупая свинья, и это его вечно скорбное лицо? Пусть бы треснула его рожа! Нет бы этому ничтожеству идти незаметно, рядом с его Малышкой – но от этой глупой индюшки мне тоже мало толку.

Пора изменить это дурацкое положение. Группа марширует себе походом, смысл которого – ничего не найти. Из ленивого знания об этом Рибетас напевает дурацкую мелодию “Camerero da mi pronto café”[201] – да к тому же ещё и фальшивит. Проклятие, думает Гал, ему-то хотелось бы держать язык за зубами – Ара останавливается на мгновение, вполоборота поворачивается к Галу – и тот уже доволен, что она обернулась к нему… Тут она и говорит ему, подошедшему:

– Извини, я про тебя совсем забыла. – Ах, какой стыд, мне следовало быть умнее… я-то хотела как лучше, а Гал ни разу, да вообще никак не реагирует, да он даже не услышал. – Послушай, иди лучше вместе с Малышкой, я всё-таки в обществе должна сохранять приличия, в конце концов, ведь ты здесь для меня дядя, не делай такую трагическую гримасу, я не хочу делать тебе больно, но тебе следует сохранять благоразумие.

Да, дьявол, я тут марширую, ну да, так точно, господин капитан, какие ещё будут приказания?

Ара уже снова впереди, между Антонио и Рибетасом, только бы этот нахал больше не захотел петь, тупой придурок, сама природа заставляет его снова и снова выписывать из себя фальшивые тона. Тоже мне, Бах и его плохо темперированный кла-fünf[202]. Даже местностью из-за него не полюбуешься, он всё собою вытеснил, завесив пошлостью. Тут Гал не может иначе, он придвигается ближе к Малышке… Смело, товарищи, в ногу… она смотрит