Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

href="ch2.xhtml#id308">[210]. Всё глубже к темноте. Замыкает у идущих в продавленной груди всякую охоту говорить. Давай, замыкай. В 7 часов 55 минут оно должно зайти, а новый день придёт не скоро.

Странный переход по страшному краю вечера. Солнце теперь лежит, устрашающий драконий глаз, косясь на окраину Испании. В дикой ярости он злобно пялится, смятый, наверх. Ревущее пение, полное неслыханности, оно вопиет атакой в ответ на атаку. Против земли. Против растений. Против моря. Что такое люди, когда господин, el Sol, глядит на них красно-потухающим огненным взглядом, и ложится, закатываясь. В 7 часов 55 минут.

Всё площе, погружается, не может удержаться. Выдержать. Должно. Закатиться. Не может зацепиться, не может, над пропастью, над краем. Нет больше глаза, лишь тлеющая краснота сожжённой фасоли. Надо вниз, подобно дикой бабе. Совсем узенький горбик ещё целится последним копьём. Однако уже укрощён, почти парализован. Так, теперь: уже всё. Порыв ветра прилетает с моря, над каменной глыбой, небо становится высоким, совсем высоким и чёрным в своей вышине. На западе солнце, Феб, дикий стрелок, сын и возлюбленный собственной матери, гибнет в красном пламенном чреве её.

Жёлтая полоска в яблочно-зелёном блеске вечера, а над ним чёрно-высокое убежище, земля, море и остров причёсываются в темноте. Жёстко проходит линия границы cala д’Хорт: спуск, должно быть, крутой. Шестеро подходят всё ближе к обрыву: они стремятся, молча, к месту, где что-то вроде лестницы, извиваясь, уводит вниз.

Заглохли резкие крики пылающих красок. Свинцово опускаются сумерки. Вниз, им надо вниз, они – как и день – должны найти почву, более низкую береговую полоску, которая здесь натянулась между ними и противолежащим cabo Бланш, гладкая огромная спина в синем известняке. Справа, погружённая в море цвета винограда, как гусеница, Ведранель, подобная огромному зубу: Ведра.

Маленькие, глупые люди молчат? Они доселе молчали. Однако теперь, при спуске, они снова начали говорить: как неприятные газы, рвота дурных речей исходила из них, не давая услышать ядовитые мысли, прикрывая их перестуком глупых слов. Один за другим они спускались в котловину. Не Рибетас ли начал смеяться? Не Антонио ли поёт “Con mi lancha in la mar, buscar una otra playa, donde puede vivir sin amar”[211], – ничего у них в мозгах нет, кроме избитой пошлости. Они опускаются всё ниже к земле, на которой, подобно пчелиным сотам, теснятся рыбачьи хижины. Спуск, падение, обвал измельчаются на обломки камней в сплошном налезании друг на друга. Добрались донизу. Сине-серые, в сумерках, раскрытые прямоугольные пасти, у некоторых в зубах торчат лодки. Другие закрыты камышовыми матами.

Эль Карбонель и Антонио направляются к двум мужчинам, подсаживаются к ним. Говорят на ибиценко, мол, завтра утром прокатиться бы на лодке вокруг Ведры. Да, да.

Рибетас уже заранее кривит лицо, он терпеть не может водные прогулки. Наша Цирцея-Лорелея храбро поднимает голову. Безобразие получится на славу. Не понадобится ни пение, ни гребень. Ни расчёсывание золотых волос. Ах, это правда, гребень у неё есть, прирождённый: ребристый гребень вагины. Она распаляется при ходьбе. Не так ли это было: вечернее солнце светило вовсю? Или море, окровавленное заревом заката? Цирцея, должно быть, тоже была rubia.

Теперь обо всём договорились, обговорили цену и заложили литры газолина. И будь что будет. Берег каменистый, шуршит и постукивает при каждом шаге. Тёмная вода колеблется, окатывает пеной гальку. Гуськом они идут по узкой береговой полоске, прямо-таки втискиваясь между крутой стеной скалы и водой, перешагивая через камни. Но вот, наконец, playa[212] раздался пошире, береговой скалистый обрыв отступил, и тут стоит дом, непобелённый кубик, тут-то, на отшибе, как в cala Корраль, всё поросло можжевельником. В сумерках совсем чёрно-зелёным. Карбонель идёт в дом, через некоторое время выходит назад. Придётся спать на пляже, кому-то достанется переночевать и в доме. Хорошо. Поспим под открытым небом. Тут лежат большие камни, повсюду стоят глыбы. В 11 часов 29 минут восходит луна. Она поднимается. Это Он. Месяц.

Большие глыбы скал лежат вокруг, стволы можжевельника, голые и лысые, как кости скелета, торчат из земли. Неприкрыто валяются побеги, проказливый род, пустые и облезлые, гордо застыли в своём окаменении. Должно быть, отгорела драма ревности-ностревы, а они по-прежнему трусливы, осторожны или глупы. Тупы. Такие красивые вещи, такие вещивые красоты прямо для кино. Это вам не дикий кабан, los señores, это маленькая похотливая свинка, отойдите, будьте серьёзны. Красота – это сила, ну, спокойной ночи. Appeal of sex[213]. Но нас трое.

Естественно, двое этих ибициан не порешат друг друга из-за меня, это сделал бы в лучшем случае этот старый осёл Гал. Но довольно о нём. Как он меня смешит своей покорностью. Ходит здесь вокруг, ни к селу ни к городу, как побитая собака. Проклятье, а другого лица у него нет?.. а то мне придётся и вовсе притвориться, что мне есть до него дело. Вечно эти мужчины вынуждают нас, женщин, врать… Слишком глупо, что спать приходится не в доме, так у всех на виду ничего не получится устроить. Надо совсем рехнуться, чтобы потерять голову. Ну, отложим на один день. Когда уже всё это кончится.

Р. Хаусман. Вера Бройдо. 1927–1931

Лоренцо, эль Карбонель, поставил на землю мешок с провизией. Нет, сегодня мы уже ничего не будем готовить, каждый съест по куску сыра с хлебом. Но у нас нет вина. Да и не надо, кого мучит жажда – вон там цистерна. Итак, развернули сыр. De donde vienen los agujeros en el queso[214]. Уселись кто где, кто на камень, кто на ствол дерева. Уже почти ночь. Ночь уже почти. Поститься к ночи. Починать ност. Один за другим удаляются. Кустов здесь достаточно, есть где пописать. Даже дальние звёзды прижмурились в чёрно-высоком небе, чтобы ничего не видеть.

Это всё лишь вопрос вежливости.

Укладываться спать. Где? Ну, здесь на земле, в большой куче парусов и сетей. Один за другим заворачиваемся во что придётся. С правого края Лоренцо, потом Рибетас, Антонио, Ара, Гал, Малышка с другого, левого края. А не мог бы этот Гал лечь по другую сторону от Малышки? Разве он здесь не для того, чтобы контролировать? Что это взбрело ему в голову, я свободна и распоряжаюсь собой как хочу. Гал, в сумеречном состоянии, ничего не замечает, ничего не воспринимает. Не видит, что он лишь помеха, что он ведь не у себя в Кане Палерм – там тоже Ара спит одна в своей кровати.