Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

Тут больше ничего не получается, здесь каждый действует необдуманно, заторможенно, отстало то, чего он НЕ хочет: и это называется развлекательным походом. Глупа уже изначальная, предвзятая идея: улучшить отношения; но тут ведь каждый преследует особые виды, всё гибнет в вытеснениях. Никакого стремления. Никакой мужчина не ХОЧЕТ настолько сильно, чтобы отринуть обычаи. Всегда считается с ними. Один как иностранец, другие как местные. Все полны сомнений, бывает… нечаянно втюришься в бабу, Ара бы охотно, хотела бы… но нет. Как глупо всё-таки сдерживаться. Она совершенно неукротимый восток, а здешние мужчины играют свою игру, слишком полную формальностей: ничто при этом не выходит наружу, но и не входит внутрь. Значит, так тому и быть? Ослы эти мужчины, женщинам приходится во всё тыкать их носом. Que vols, Germans que canto si l’cor me va attribulat?[220] Никогда недостаёт мужества себя заставить. Sdrasvuitje, sdrasvuitje, Mamaschka – в конце концов, я же русская… Рис очень хорошо варится, сам, только присматривать нужно за ним. Итак, всё общество снова разлеглось, на краю воды. Полусидя, полулёжа все в ряд. Авось что произойдёт. Все тяжёлые, как из свинца! Ah carrai! Ah fotre! Даже если не хочешь тянуть, что-то придётся тянуть.

Даже падая в болото, сделай рыцарский плюмп.

Р. Хаусман. Вера Бройдо. 1927–1931

Все бабы как медузы Горгоны. В юности хороши, с опытом становятся страшными. Медуза – соперница Афродиты, она становится страшна, когда теряет очарование.

Ара, баба из баб, среди мужчин впадает в неистовство, поводит диким взглядом. Губы у неё взбухают, грива топорщится вокруг лица, жёлтые гадюки вокруг разрушенного цветка, внутри рта зияет зев кишечника. Она должна, должна, должна подчинить себе этих мужчин, разжечь их. В её брюхе громыхает: ЧТО? Ядовитое облако, гроза мщения. Она не знает, куда деться, как лучше разыграть свою сексапильность? Трое испанцев тупо сидят на краю моря, этот Гал стоит немного поодаль. Даже не стоит вопрос, который из них. Вот, половая молния ударила бабу: она бросилась на песок, головой к мужчинам, ногами к воде, сделала стойку на руках с переворотом на мостик. Эти крестьяне такого никогда не видели: ноги взлетают вверх вместе с бёдрами, теперь ступни коснулись земли рядом с ушами, расставленные колени на ширине плеч. Бёдра повёрнуты к мужчинам, они уставились, похотливо и испуганно, так она выставила им свою медузу, прикрытую лишь шерстяной полоской купального костюма.

Три мгновения длится этот удар под дых, он похотливо парализует мужчин, оставляет их кастрированными. Ара медленно возвращает ноги назад, вытягивается, встаёт тяжело и разочарованно: и это оказалось ударом в пустоту. Неужто я потеряла всю силу привлекательности?

То не Пегас здесь взлетел, не Персей обнажил здесь свой член – или отсёк его.

Из пустынной синевы неистово вопиет солнце – всякое бытие пригвождает к месту, двинуться прочь мудрено. Люди изобрели против этого la palabra: salud y allegria[221]. Кто может, кто способен, тот купается. Хотелось бы мочь. Светло-блестящей и небрежно-холодной смотрится вода. Смотрит. И всё же: почему это делается легко, если даётся так трудно? Кто это идёт сюда и кричит: «Морской паук!» Araña de mar! venimosa![222] Эй, что стоишь удивляешься: Антонио, идёт, глядит, кричит.

Все таращатся в воду, таращатся все, но не ВИДЯТ ничего из того, что видел Антонио. Ничего. Свинцово гнетёт жара от солнца сверху, вниз на тела. Не позволено им никакого освежения – el pobrecito, el Antonio es un nadador muy bien…[223] Боится, что la señorita rubia – он не знает, что она вовсе не – откуда ему знать? Она не очень хорошо плавает. Более того, Гал плавает плохо, Малышка вообще не плавает, итак, к чему страх, господин Айтельман? Эдельман? Не такая ли фамилия была у матери Ары? Дурацкое топтание на месте, и ничего не происходит.

Because of an invented sea-spider[224]. Todo esso por nada. De donde vienen los agujeros en el queso? Par las arañas del Mar. Cierto[225].

Лоренцо, эль Карбонель, недаром он был когда-то алькальдом! Un magistrado, магистрат всегда знает, что делать. Советует ли он, повеса, идти к дому, рис готов, на его взгляд и по его мнению. В этом все едины: в бездне глупой лишённости всякого духа самое лучшее – сытое брюхо. Не все ли пути проходят через желудок, не только путь любви? Amor значит Corazón plus Estomago. Hay una sola funcion: la Comida[226]. Еда, господа, еда. Пожрать мы любим.

Войдя, пройдя через дверь, puerta de la casa humilde[227] – какая прохлада в тени закрытого помещения-ящика. Садятся. Сели. Но перед этим, конечно, el vino tinto. Sin vino, no gana para comer[228]. Значит, стало быть, Лоренцо и Рибетас – всё-таки нет, так не пойдёт, Лоренцо, великий повар, он и должен раздать своё произведение, рис. И выходит, что Рибетас и Антонио должны выходить. Им надо поспешить. Быстренько принести. Нам не родить, можем погодить. К Finca, de este gente de’s Gavina[229]. Они оба выжидают, обмениваются мелкими пустяками – que vols, German, estes extranjeros? No, verdad? Los costrumbres…[230] и побуждают, дают повод, чтобы Лоренцо, а он всё ещё помешивает свой рис, туда и сюда, кругом. Ара, Малышка, Гал сидят молча, ждут своего. Что им делать, что они могут? Верные времени и самим себе, ничего не проявляя. Ещё тяжелее молчание – оттого что солнце палит. Тарелка с рисом и кино с песнями. И это пройдёт. Время никогда не останавливается. Quia absurdum est. Dominus vobiscum[231]. Это ты говоришь, а что же он?

Шум шагов, entonces, entonces[232], Лоренцо поднимает голову, сквозь узкую дверь входят вдвоём те, что с вином. Bueno[233]. Ну, можно теперь и поесть. Ничто не естся так же горячо, как оно варилось. Тарелки сюда, раздачу добра начинайте. Стаканы, las señoras не могут же пить из бутылки. Диоскуры тоже садятся, круглый круг вокруг. Все глядят. Каждый смотрит, что ему достанется. Ложкой, ложкой. Наложено. Густая каша. Горячая, тычутся вилками. Не обожгитесь. Каждый глотает своё. Es bueno? Eh, muy bien, mo bé, ah fotre![234] Болтовня похвал в честь Карбонеля с трудом исходит из набитых ртов. Una gota de vino? Cierto. El bevre fû la nostra mort