Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

Р. Хаусман. Внутри дома в Дальт Вила, г. Ибица. 1933–1936

Покой после поездки, покой в привычном кругу старых друзей. Тайно-жутковатая романтика, которую распространяют вокруг себя мужчина и две женщины, чтобы забыть родину, заклиная родину. Призрачность небытия, полного смыслом некогда возможного Когда-то-бытия.

– Да, Париж большой, очень красивый город. Жаль, Алиса, что ты его не знаешь. Одновременно старый, прошлое, поза, это легко себе представить, и в нём современное движение. Но главное, что много старины. Уже постепенно исчезающей. Когда я думаю о былых монастырских кабачках в Валь-де-Грас – сегодня там стоят современные доходные дома. Даже улица Муфтар уже не та, как два года назад. Там тоже возвели пару новых строений. Насколько я помню, когда я увидел её впервые: никогда прежде не видел ничего столь пёстрого, так много красок из овощей, цветов, фруктов, из мясных лавок, всё, что только можно вообразить! А потом опять же боуль “Mich”, ночью маленькие железнодорожные вагончики с дымом из трубы посреди города. Или семь часов вечера перед Оперой, толпа пешеходов, череда зелёных омнибусов, невероятный шум – я не могу тебе передать! Потом приезжаешь сюда, в Сан-Хосе – это всё равно что погрузиться на два столетия назад, в старомодную тишину, покой – это невыразимо странно!

– Я тебе верю.

Йост ничего не говорит, как и Гертруд. Как и Малышка.

– Вечером пойдём в Кан Палерм, спать, как домой. Там хорошо, дом чудесный. Два сада, я хотел бы его купить. Как ты думаешь, сколько он может стоить?

– Я думаю, тысяч так двадцать песет.

– Хм, да. Может, это и немного, но у меня их нет. Тем не менее мужчине в моём возрасте уже нужен дом с деревьями и цветами.

Молчание. Деньги. Вечно и постоянно деньги. Без денег – что тебе здесь делать? Эти вечные проклятые деньги.

– Хотите ещё чашечку чая? – спрашивает Алиса. Чтобы что-то сделать и больше не говорить о вещах, которые касаются всех и тревожат. И все ответили да. Занятие, которое всех отвлекает. Взять сахар, помешать, механические движения успокаивают. Пить маленькими глотками. Как это деланье уводит от себя самого. Зачем ты ищешь покоя? Уже одна чашка чая может тебе его дать.

– Кстати, если ты и дальше хочешь заниматься изучением истории Ибицы, тебе надо на сей раз сходить со мной под парусом. Я обнаружил примечательные вещи. Это маленький остров, Ахоркадос, перед isla Эспальмадор. Весь покрыт старыми кувшинами, вероятно карфагенскими. Может, и другие, надо взглянуть. Потом надо съездить на Тагомаго, мне рассказывали рыбаки, что там много старых корабельных якорей, но не из свинца, а из серебра. Уж они-то наверняка карфагенские.

– Я бы с удовольствием. Но давай позже осмотримся, через пару недель. Во-первых, я хочу ещё немного поизучать домá.

– Дома тоже есть, каких ты не знаешь. Недалеко от Сан-Мигеля, километрах в шестнадцати, есть один дом, Кан Пепа, по виду старая крепость, говорят. Есть и ещё несколько домов со встроенными круглыми башнями. Можно найти и больше, если поискать.

Да, кто ищет, тот найдёт. А пока что мы нашли здесь покой. На один час, на один летний вечер. Какой же будет наша ночь? А когда проснёмся утром? Наверняка не усыпанные розами или утыканные гвоздиками.

Как-никак: все пути ведут не туда, куда было задумано. По земле ли, по морю – один гром.

Vienen llamps y vienen trons, vienen coses espantoses, eh[250]. Я мать моего языка, отец моего слуха. Я слышу Ничто, я говорю Всё.

Это как быть отцом-матерью слухов. Что слышно?

На языке горных террас говорят в преходящем; преходя хотят говорить, говорят, кричат, но остаются неуслышанными в настоящем. Быть. Острые листья миндальных деревьев дрожат. Томаты красно круглятся на почве с каменной крошкой. Что говорит, кто слушает? Я слышу это, эту неречь: но что скажешь ты, несчастный, о духе розмарина, можжевельника? Слышал ли когда-нибудь их каменную музыку, которая теряется в красках ароматов?

Я видел мягкое масло камней, красную почву, холмы, холмы, воду, море шепчет-играет, омывает время, как если бы Ничто было Не-Ничто. Взгляд промахнулся, взгляд растёрло между видимым и невидимым, слова не насчитали ни одного числа. Звучная ше-потливость сегодня прорывается из дебрей невиденья, неслышанья, несказанье говорит на многотысячных регистрах языков, которые я забыл, забыть немоту как рыба. Так вещи не были вещими – что, человече, ничто-жество, как раздувается твоё небывалое небытие?

Запахи земли, растений, моря, света, бессловесье взывает ко мне из бездны морских глубин.

Кто почует душистые краски грома, тот скатится в мягкое дыхание своего бытия, ускользнув от моего.

Но кто это светит красноватым в лунной ночи, быстрый в исчезновении огромный знак всебытия-всепреходящего, кто исчезает так поспешно, как бабочка-серебрянка – навеки и вдаль?

Почуяв аромат луны, в старых камнях над Бенимузой Я всё-таки учуял кладбище призрачных маковых теней.

Из неровных камней возводится дом, который содержит всё, удерживает и сохраняет, но всё от меня сокрыто.

Кан Местре! Кан Палерм! Vienen llamps y vienen trons, coses espantoses!

Я не мог усидеть на ветру у balconcillo[251]. Я не мог сидеть один, вспоминая своё детство.

Та, что глядит на другого, всегда может спросить. Но что спросить, когда не о чем спрашивать.

Белый воздушный дом, опираясь на две стены, поддержан колоннами. Прямоугольная пропасть патио. Взгляд упирается в эту старую каменную стену, над которой поднимается маленький треугольник сада.

Странно опрысканы серые камни зелёными побегами вьюна, они похожи на завитые пружинки. Но это не пружинки. Поверх них путаница листьев, затенённая раскидистым фиговым деревом.

J’ai perdu mon Eurydice, mais je ne suis point Orphée[252].

Тут я могу долго сидеть и думать о городском парке в Чильи, с одним укромным местечком у центральной клумбы, окружённом резедой и гелиотропом. Под жарким солнцем. Я всегда проходил мимо старого адмирала, любуясь им, он всегда закидывал ногу на ногу: я любовался его узкими стопами и лодыжками. Но он был слепой. Как может быть слепым адмирал. Из-под его соломенной шляпы он видел очень далеко, как знать, в каком море так много свеченья, что он ничего не видел, кроме белого колыхания света. Он не видел старомодного аромата цветочных многолетников. Он видел только шум больших волн. Адмирал был далеко отсюда, он не двигался. Он держал курс к далёкой цели. Я, маленький