Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

возьмите это место как вместилище надёжности, взбирайтесь на него. Надёжно так идти, только почему по винному пути, а не по путному вину? Я попутно выпиваю каждый день по три литра vino tinto. А если Кан Иеронимо захочет преградить мне путь, не пустить меня за преграду? Но чего ради? Почему? И? Теперь? Или я забегу прямо в пасть опасности? Или в напасть пропасти cala Корраль утопиться-напиться? Я вижу, здесь ещё стоят и ждут, Антонио с учителем Ару продают. Но, но, набегают разом морали и мнения. А я их не имею. Ношу с собой или меня носят с собой кровь, плоть, жир, нервы, кишечник. Не-Я то, что меня составляет, что хорошо протекает, волнует кровь, раздувает дыхание, сгущает, сжигает, разжижает, прокачивает и выделяет газы во мне, во МНЕ, дурной животине без знания – хочет лишь жрать, срать, трахать, напиваться или отливать? Сознание, совесть, весть? Воздух полон пустых историй, гримас и находок, фантазии и выкидыши окружают то, что мутирует, минутирует, секундирует и частит в ширину время, оно не минует. Настаивает на том, что оно ЕСТЬ. Есть. Пить. Быть. Казаться. И солнце лишь кажется: покажется и закатится. Однако его видимость как камень: она твердит, горячит и горчит.

Куда меня занесло, куда меня поставили мои стопы? Я и они ранили пространство, растерзали Вне-время? О нет. Нести мои ноги всё равно что носильщику нести поклажу. Лажу, лажу, упорно мощу. Место постоянно настаивает на своём. Стены как выстрел из земли. Что это было – существо, дух или локус?

Я тут плутаю и не туда попадаю, будь то хоть церковь, хоть рынок. Но церковь не сходит с места, а рынок лишь торгует los domingos y dias de fiesta[258]. Сиеста! Сиеста, вот как это должно называться, хочет называться, но продолжает важничать, обсеряя свою серость.

Но если бы я отличался от прочих людей тем, что имел бы четыре ноги и два пола, то есть если бы я шёл вперёд, поднимая одну пару ног; а поднимая вторую, шёл бы назад – это хорошо, но что бы я делал с фаллосом и манюркой? Оплодотворял бы собственный зад? Или как или что? То, что голова осталась бы одна, само собой разумеется. Два мозга не нужно, достаточно и одного моего, полного пустяков.

Мозго-зад, камне-срач, но, но, señor Androgyn, con permesso[259], один вопрос: coito ergo sum[260]? Самец, самка во мне, их это самое – что получится? Лопнет лоб. Если люди будут ходить тут взад-вперёд, случки не получится. Причина в дирекции, функции эрекции. Amo, amas, amàs[261], масса – она, одна, а amas – уже двое. Пенис после трёх рывков прорвался в вагину. Она кричит, сучит ногами, плачет. Сама хотела. Coito ergo sum. В зной жарко, исходишь потом. И всё же глупая идея, Сократ, Диотима[262]. Разрезали тело надвое, теперь непонятно, что осталось: Andro или Gyne? Да-да, квохчет анапсихолитик, он грезит о лошадином крупе (ах, я это делал, когда меня было четверо), и это зад его матери. (Чтобы она… никогда бы не подумал). Он что, гомосексуалист? Яйцо – это муть, яйцо – это круть, никуда не свернуть.

У баналитипсихота комплекс Дурэдипа. Дурацкий плекс, полный комы. Пусть лучше будет плот. Комплот. Что праматери убийство отца, что материнский позор кровному отцу, всё отеческая кровь. Всё про любовь. Ah carrai. Ah fotre. Честимею. Проделав двадцать шагов, я прошагал двадцать дел. Откуда, куда? Краеугольный камень эк-зистенции.

Разве не может лес, полный деревьев, сквозь деревья видеть полный лес. Скоро, скоро. Здесь чем-то пахнет? Ничего здесь не унюхать. Запах, во-первых, под фиговым деревом Йоста! Немного дымно, немного темно, и молочно, и медово-сладко. Это место – sin olor[263]. Ступни, не находящие дороги под ногами. Нет, наоборот. Не к Лоренцо, дону Карбонелю Безотрадному. Повернувшись на правой (почему на правой, почему не виноватой) ступне. Идти назад. Хочу пойти в обход мимо carnicero и cartero[264], мимо кузнеца. Или хочу к Кану Бодья? Зачем, разве что hiebra или mentha?[265] Вода для бритья, не питья. Зачем покупать? Фригола, фригола. Нет, коньяк «Домеск» de la lluvia[266].

Стоп, стоп. Куст рицины. Palma Christi[267]. Откуда берётся этот понос? Красивый куст. Нельзя же бежать в стену. Стенать бег. Идти дальше. Subimos[268]. Поверни меня кругом и ещё кругом. Вокруг церкви. Это был: Карл Шмидт из Ротлюфа. Принцесса Санька. Вижу три головы как на картине. Ротлюф отговорил. Говорю Саньке:

– Ты должна понять это так, пойми. Ты слишком жёсткая. Отмякни.

Всё так коричнево-серо. Неизвестно. Известно не. Тут я с Санькой на тёмной улице. В больших воротах, в дыре врат мы теперь сидим вдвоём, прижавшись друг к другу. Укрытые большим коричневым одеялом. Ладонь торчит в щели у Саньки. Большой, плодородной и тёплой. Вижу сквозь или поверх одеяла розово-бледное лоно. Парить. Тру, тру, тело, любовь. Роза почти смыкается вокруг моих пальцев. Мелкий торг. Коричневое одеяло трясётся от объятий. Мимо проходит женщина с ребёнком. Ругается, выжёвывает какие-то полые звуки; оборачивается. Настаиваю на «а вам-то что?» Глаза бы не смотрели на неё, такую. Но тут мне надо идти, позвать кучера. Ради полой кареты. Темно, темно. Пожалуй что ночь. Карета, укрытие. Выхожу из подполья. Надземная железная дорога. Голый. Совсем голый в ночи на улице. Иду по Йорк-штрассе, но не могу идти, такой голый. Беру большую перьевую подушку, зажимаю между ног, только бы не наступить на неё. Иду, бегу в галоп. Ох, две женщины с детской коляской, мужчина. Оборачиваются на меня. Говорю:

– Видите, получается! – Поднимаю мою подушку, она очень шершавая, желтоватая льняная ткань. Каждая нить, каждое волокно отчётливо. Отступают, пропускают меня. Мимо. Дома. Галоп. Виден лишь верхний край, сине-серый на фоне чёрного неба. Галопирую вперёд. Вот номер тридцать. Иду назад. Иду вперёд. Здесь табличка с красным шрифтом. Не читается. Но это здесь. Номер семь. Узкая дверь. Ступени уходят вниз. Под свет лампы. Мужчина лежит на спине. Орлиный нос. Вижу в жёлтом свете лампы. Мужчина в профиль ко мне льёт ему в нос горячее. Это лечебная процедура. Речь идёт о бериллии.

– Скажи другому, – передо мной стоит типа крестьянин, узкое лицо, – пусть придёт.

Ах, merde[269], отвечает. В руке у него что-то вроде трещотки. В жёлтом свете лампы. Подняться наверх, черно, темно, темно. Не найти. Скажи ему, без слов, пусть идёт здесь, не там. Иду с семьёй, мать, отец, две