Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

Один посреди жизни. Быть. Сидеть – может, даже ничего не думать.

Вокруг площади, белой balconcillo под Ритдеком много места. Но всё обособлено, огорожено, скрыто стенами, спрятано в патио. Никто не придёт посмотреть. На меня. Мне самому даже неба не видно из-за белой ленты стен Кана Палерм, из-за смоковниц, из-за белёного края стены, окружающей двор, из-за толстых каменных плит над Ритдеком.

Пока я тут сижу, проходят часы бесконечности. И здесь тоже нет покоя. Потому что вокруг balconcillo тянутся холмы, долины, море. Сверху падает блеск листьев и зной. Почему я сижу, сижу тут, сижу один, не найдя того, что искал, забыв то, чего не забыть.

Лёгкое дуновение ветра прошлось по лицу, взметнуло волосы. Не в мечты ли я угодил? Напрасно, напрасно, напрасно, Orphée chante: j’ai perdu mon Eurydice… mais quand et comment[253] –

Всё, дом по каменной кладке четырёх углов оторвался от почвы, проломившись бесконечным в пространство пространства, держась за протяжённость дерева над ним в направлениях управления. Пустота красивой защиты, изображениями вниз, разрезанная по широким сторонам.

Дом никогда не забывал: он делал шаги. Как ляжет первый камень, определяет обычай: использование меняется по месту; величина первого камня задаёт язык всем опорам. Так руке mestre даётся сочетание длин и высот, единственно возможное исполнение.

Если переводить на дом, считается хорошим, чтобы он имел чистую суть. Времена года, ночи дня. Протяжённость его стояния и охвата. Огни сродни, а человек внутри тьмы. Когда-то было: скалистая плита. Mestre – он мужчина и явился утвердить своё пространство, выверяя по отвесу камень на камень, добытый из земли своими руками в союзе с молотком. Там, на месте, где их никогда не было, он ставил эти камни так, чтобы они образовали угол, рождалась протяжённая стена, всё это прикрывалось сверху балками, засыпалось глиной и золой, обшивалось панелями.

Se’s casas. Toda una provincia: Ca’n Palerm: construido en el año mil ocho ciento cuarente y ocho[254].

Перекрытие уложено тяжёлым грузом. Устлано каменной плиткой, обрезанной под прямым углом. Камни. Украшается balconcillo, воздвигаясь на колонны. Потолок из тростника caña, сплетённой в квадраты. Куда бóльшие каменные плиты уложены щедрой рукой mestre на полу. Он строил свой дом по собственному замыслу, и дом постепенно обретал свой образ. Кан Палерм.

Мужчина по прозвищу Сала-и-Тур. Взятому у каменоломни. И вымостил входную площадку плитками фигового дерева, как-никак рождение, которое он объявил отдельно от пути мимоидущих и украсил шапкой растительных волос. Он украсил. Это. Он. Сала-и-Тур.

Откуда и из какого места исходили у тёмно-блещущего Гала мысли? На каком временнóм месте у кабиров божественных и у Танит возникало настроение порадовать себя краснотой мякоти мольграно? Откуда король прибывших Лугальзагеси или принцесса Ур-Намми[255] расшевелили тот дом? Как получается из духа того, что на месте, то, что сформировано над ним.

Старое-престарое предание сохраняется и так зачинает всё это из прочитанного, как в точности припоминаемая книга.

Событие – это место в фигурах, которые вписаны навеки неугасимо в налетающем ветре. В прохождении открытых мест дома он, ветер, поднимает подвешенные гардины, подобные божественной сути покрова. Из глубины времён оно вздымается, стенание места. Так число древнего хода становится тираном того, что было и что происходит теперь.

Р. Хаусман. Кан Рафаль. 1934

Шагает Гал по каменной тропе, шлангом протянутой меж двух стен для тех, кто хочет здесь погоревать. Шланг охранения и темницы. Тропа ведёт от крепости и к крепости. Проложенная старым воздухом воздушной старины арабского владычества. Владычества рока. Поиск счастья. Наверняка не было на этом острове Эребус[256] ничего построенного. Так шло. И так идёт. Как устрашающий капельный поток, поток капель, время течёт по каплям. Не-Есть, потому что Уже-Прошлое и Ещё-Грядущее. Никогда-Здесь. Из бытия камня. Помахать опахалом из миндальных листьев над главой. Как в горной шахте, здесь всюду подпорки, приделаны повсеместно. Чтоб не обрушился воздушный шланг. Которому защита – лишь мать-скала-земля. Как ребёнку. Баба может сама быть супругом собственной матери. Как же всё-таки противоестественна природа. И непристойна. Для этого они нам понастроили этих церквей, а крепость была ещё в замыслах, в мыслях. Давай поразмыслим. Идут на Бога как на врага.

Ставь свои стопы вновь и вновь на полметра дальше впереди себя, потому что идёт ходьба. Под тенью холста бытия. В нём много дыр. Это бросает отсветы на землю. И идёт сюда. Перед тем ничего не желая. Перед тем был он, он был, в доме. Многокоробчатый букет пространств. Теперь: когда теперь? Эта секунда, выстреленная, отлетела от лука времени? Ну и пусть. Быть. Становымереть и ломовыжить. Выжать её: жизнь. Кто живёт? Будешь жив лишь от всегда до всегда, продол-шиться, вос-прясть.

Дорога совершенно стенно опускается от стен Кана Верис вниз. Насколько вниз? Если бы я был на дне моря, это было бы всё ещё высоко. Пеласго-карфагенский погребальный саван вьётся на ветру как кишка. Бахромой на этой длинной кишке выступают каменные пробки. Наступают. Гал тоже ступает, время нельзя терять. Нельзя быть потерянным этому братству из тысячи членов, методов и видов. Согласие образцовое. Изваянное. Гал, потерянный на чужбине, непристойное существо, лишённое всякого веса, поскольку вес тут имеют лишь лишения в нескончаемом сдвиге времени гения места, локуса, необходимость которого, чьей решающей эк-зистенции он не подлежит, не подляжет без сопротивления, отляжет, ибо его это не касается. Этого Гала, случайности в Сан-Хосе другой случайности? Кто это построил тебя, красивое ты строение там, глубоко внутри? И не откинешь, как стоки, желоба эк-зистенции! Когда были боги, когда бы они были, они превращались, да, там высоко наверху в розовеющем свете, но тебя, но тебя они не сбросят, как воду, падающую с уступа на уступ? Бытие, отбывшее от Не-Бытия. Густо-Бытие уплотнилось, но в плоти ещё слишком много прорех. В грехах-прорехах сплошное раскаянье. Окаянные бабьи зады целовать. Если целые и круглые, так и хочется их полноты, как падения с высоты. Грозная роза в зажатом пространстве. Розовая гроза в небесном постоянстве.

Изюминками-миндалинками еврейчики-торгуйчики. Бог им в мишпуху. Что Бог подмешивает в пух? Месть, месть, но неуместно.

Тут раскрывается голое место, тут мостится голое, la plaza de la iglesia[257], плацента вечно-родящей хотящей коровы-Земли. Корова бежала, пока не упала. Люди, мужики,