Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

– Разве вы не видите, я босой, – а сам чувствую свои ноги, босые на камне…

Сброшен со скалы на створку как дубина. Это двурогая вершина. Маковый рогалик. Brazo de Gitano[270]. Я когда-нибудь сдвинусь с места? После трёх вечностей подниму-ка я свои ножень-ки тута-ка вы́со-ко. Кругом и кувырком. Прогрессивное продвижение – это миф. Я продвигаюсь, и продвигаюсь, и продви. Это удивительно. И время нарастает, не идёт и не шагает. Как раз подстилается оно ему, раз-ширяется, раз-два-яется, вы-скаль-зывает. Вает. По крайней мере, стены – для дления. Пустота места. Такая тонкая, что рвётся. Холодная плешь, а не площь. Без кошки в окошке. Как бы мне кого не выдать и не выцарапать.

Ход назад. Задним ходом. Делаю тысячу шаго-ступов, исходя из середины. Из хода середя. Возвращаюсь назад, всё напрасно. Это был парк. Это парк, где я есть. Я есть? Прямоугольное клумбо-творение, молитворение (кто бы мог подумать, что сад творит молитву?) Гладкое грядко-плетение, обсаженное густо кусто-деревьями. Оберегающие берега. Так заложено и положено. Делаешь тут много шагов, исходя из середины, в молитворении. Поскольку парк в моём третьем глазе имеет окоём водоёмами, плакучие ивы (такие тёмно-зелёные) – это парк Монсо, по крайней мере, позади кустогряда, который прикрывает от ливня, он ограждён железным обрешетьем. Мир обрешёчен и обречён. И тут я делаю шаги с ноги. Не могу ни уйти, ни выйти. Это обрешетье могло бы быть и Люксембургом.

Несколько ступеней из серого камня вросли в коричневую почву. Залегли в неё. И ты огорожен и заложен. Корова, коровы. Они тут. Не то чтобы я их видел. Они не видны, только знаешь, что они стоят. В обескоровленных стойлах стоят они тут, представляют собой то, что было. А что было-то? Было Что? Ну, это. Мне теперь надо свернуть налево к Кану Иеронимо, не хочу встаиваться в камень. А поскольку выход тоже искажён, перед миром каменных ступеней держат наготове быка в позиции «Козерог на обломке скалы». Чего он здесь быкует? О, зверь, ужо тебе теперь. Твои рога пойдут на украшенья в садовые творенья. Всем на удивленье. В моём дрейфе втроём, где тело-мечта, я меняю места неспроста. Сменишь деревцо, выточишь лицо. И в этом здании последний мой зал ожидания.

Жёсткий вал, полный людей. Вот ко мне приближается моя мать. Она считает, в своём небытии, что надо бы. Да уж надо. Путешествие, которое мы все в любом случае видим в самый последний раз. И тут тоже делаешь шаги. Всё зависит от одного шага. В любом случае всякий раз чемоданы закрыты. Пожалуй, это вышло. Ничего. Ничего не вышло. Ничего не слышно. Однако здесь, посередине перед ступенью раскрылся третий. Большой человек. Большой поэт. Он указует. Кому? Тому. Огням. Он может. Делает что хочет. Говорит мне: здесь сижу я. Идите и постучитесь. Теперь я иду от левой стены, каменной ленты, иду к стулу, на котором лежит кожаная папка. Третий говорит: Постучитесь. Я стучусь костяшками пальцев, пальцы постукивают по кнопкам на кожаной папке. Это не звучит. Стучитесь, говорит Третий. Я стучусь кнопками пальцев по папке. Она щёлкает. Это значит, я, который снаружи, хочу говорить с теми, кто внутри. Третий-внутренний делает вид, что пишет. Снова стучусь. Пах-пах. Внутренний-Третий делает вид, будто читает. Стучусь, пах-пах. Третий-Внутренний говорит по телефону. Снова костеню костяшки. Всякий раз третье-нутряной находит другую отмазку. Если сначала он был справа, то теперь он слева. Все понимают, что он слышит очень хорошо, но не хочет это показать. Теперь моя мать говорит: тебе следовало надеть свой комбинезон, он непроницаемый. Не-про-ниц-аемый. Ниц-аемый? Для всего. Вот и всё. Так я дошёл до дна. Вот тебе и на.

Что за странный дух? Что за общество сомнительного привкуса? Не отдаёт ли редиской, остро и вместе с тем бесконечно сладко? А яблоко – здесь не в чести. То не дух конских яблок и не слава коровьих лепёшек, в этом гулком вокзальном холле, где мы не встретимся боле.

Десять дней и ночей я хожу без сна, нет, без кошмара, не в силах вырваться из этого базара. В движенье мельник жизнь ведёт, господин Мельник и госпожа Мельничиха. Одно яблоко. Красивая хозяйка чудо-как-мила. В дви-же-е-енье. И нечего искать, слоняться. Из камня фундамента вырастает камень стены, надёжа и опора. Из земли лона каменит большой стенной замок. К сожаленью, лишь iglesia. Но на своды любо-дорого смотреть. Перекинутые между мурованных каменных стен. Возведённых ещё лейб-маврами и ного-маврами. Дело давнее. Э, да, это надолго.

Никогда не уйти с этого места. Хе, верно, сам день служит тут тюрьмой. Бартоломе Наботт. Вынужденный целыми днями моститься на этой площади. Ночью ayutamiento[271]. Но днём день деньской моститься на месте. Ужасно. Замурованная свобода всё равно что тебе переулок. Резеда моего детства. Никогда больше не вдыхал. Прогуливаться в парке. Горсад. Посередине цветочная клумба. Резеда и гелиотроп. Безраздельно связанные с изящными стопами слепого адмирала, сидящего на скамье, я всегда любовался, идя мимо. Голубой воздух, цветочный аромат и постановка этих стоп. Проклятье, мои ступни занемели. Топчусь и топаю уже три года на этом месте. Соломенная шляпа на голове. Да, да.

Снова дойдя до белой стены и дерева клещевины. Заколдованная оторочка вокруг дерева на площади. Кошка. С мышкой. Чёрная. Да, проступает чернота, то cura[272] выходит из porxu[273]. Повернись, смотри: здесь СЛЕВА, дорога в дом.

No hablamos, andamos[274].

Удивительно, известняковая скала была глинисто-жёлтой. Она очень круто ведёт в маленький провал, вверх по отколу. Малышка карабкается первой. Я иду за ней. Это будет метров десять. Наверху окошко в деревянной раме. Моя нога плохо слушается, отверстие маловато для того, чтобы быть окном. Держи меня обеими руками.

Малышка уже на другой стороне. Что мне делать с ногой. В конце концов, я должен идти, раз так надо. Втащи меня через деревянную раму, поблёскивающую жёлтым.

Очутившись на той стороне, я вижу под собой очень крутой спуск. Пробиты ступени. Лучше было бы скатиться.

Камень страшный.

Вот мы и внизу. Vivienda eivissenca – из сырцового кирпича. Солнца нет, вечерние серые сумерки. Во дворе много коричневой земли.

У старухи решительно слишком большая голова. Она препровождает нас к маленькой двери. Мы ещё раз поворачиваем, назад.

Теперь я вижу стоящую лошадь. С виду она злая. Может и укусить,