Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

Дада-дада, он стоит и наливает из бутылки выпить. Тёмно-синий костюм. Держит стакан в правой руке. Левая рука поднята вверх. С бутылкой.

Мы обсуждаем это. Что-что-что. Да есть что обсудить. Да есть ли у меня башмаки на ногах?

Входят мать и дочь. Статные женщины. Мужественные штаты. Очень уверенные. Очень похожие друг на друга, а подруга на подругу. Странные лица. Кривые широкие носы. Улыбаются глазами в окружении морщин. Широкогубые рты. Разумеется, я их знаю. Говорим. Мы знаем их. Они знают нас. Только нам нельзя сказать об этом господину Тефтлиху….

Так и стою тут. Тут стою так. Мужчину зовут Теффтлин.

Гал рано поднялся с постели, знобливо умылся, потом надел белую рубашку поло и синие брюки.

…Поднимается в деревне шум: слышно, как громыхает, подъезжая, camión. Пора собираться. Гал встаёт, идёт по террасе, вниз по каменной лестнице в sala, окликает «Попетт» – и она появляется из мрачной двери cocina, с улыбкой идёт ему навстречу.

– А я тебе уже всё приготовила, вот кошёлка, я туда положила пустую канистру, привези опять масла. И купи красивеньких перчиков и зелёных оливок и ещё что попадётся. Портмоне у тебя с собой?

– Да, уже в кармане.

– Как ты думаешь, обернёшься до одиннадцати?

– Нет, думаю, что нет, я хочу поискать Йоста, он сидит где-нибудь в порту, у него всегда есть с чем повозиться в лодке. Может, потом сходим поедим вместе, но перед этим мне бы хотелось ещё переговорить с доном Рамоном, посмотрим. Приедем, наверное, часов в шесть.

– Ну ладно, я тогда приду к camión.

– До встречи.

– До встречи, мой зайчик.

Гал наклоняется, целует Малышку. Потом вешает кошёлку на левое плечо, говорит: «Пока», ступает через порог, идёт по двору, открывает решётчатую дверь, снова закрывает её за собой, останавливается ещё на одно мгновение, улыбается Малышке. Она кивает – теперь Гал отворачивается, быстро проходит между стен, окидывает взглядом paseo – в ярком утреннем свете он выглядит ещё не ожившим. У Лоренцо дверь открыта, но не видно ни души, никакого движения.

Р. Хаусман. Башня Кана Гуимо. 1934–1936

Теперь Гал сворачивает за угол у Кана Верткс и оглядывается к Кану Палерм: да, Малышка стоит у окна piso[282], и они ещё раз машут друг другу. А вот и свинарник в скалах, рыночную площадь отсюда не видно, она прикрыта угловым домом. Неужто ему и сегодня придётся вечно ждать, может, Берри опять сидит в Кане Поу или у Винетс, тогда можно будет выпить у Лоренцо самое большее один цикорий… Тут раздаётся пронзительный звук: Берри сигналит всем садиться, и Гал пускается бегом, он прыгает через каменные плиты дороги, из-за угла Кана Винетс он видит camión, стоящий на пустой церковной площади. А перед автобусом Берри, эль Жюмо.

Быстро глянул на автобус: почти пустой. Один подросток в чёрном и крестьянка сидят на задних местах. Гал входит, садится на вторую скамью спереди, свою кошёлку кладёт рядом. И Жюмо уже захлопывает дверь, садится, во внимании напрягает своё птичье лицо, даёт газ, отпускает тормоза – camión начинает медленно катиться. Porxu церкви скрывается из виду, carretera скользит как лента, быстрее – тут Берри сбрасывает газ, и дальше они едут почти бесшумно, длинный отрезок шоссе до поворота от Бенимузы, прочь, вперёд. Но здесь дорога плоская, мотор с треском снова разгоняется, до следующего поворота, где дорога опять идёт под гору.

Откинувшись на спинку скамьи, полуповернувшись к окну, я еду вниз, в villa[283]. Всё вокруг меня скользит: земля с горами, деревьями, камнями, людьми и домами. Это какое-то скатывание в пропасть. Я предаюсь нижнему миру. Еду по carretera, мимо белых игр в кубики “mega-a-gara-m”, они торчат на холмах в стороне от дороги. Все они уже вошли в мою суть, в каменные жесты моей жизни. За углом скалы мы потекли по ленте дороги как река. Время муравьится в большую пустошь, оно громоздится в горы, погружается в долины, выполняет полный оборот, играет, многоцветный калейдоскоп, бытие, мир… Перед Каном Пувиль стоит Навсикая[284], строгая, торжественная, она нарядилась как Атлота. Я еду дальше в ландшафт, который за стеклянными окнами camión вырастает как пена, нереальные волны жара материи, которая должна обнажить-обнаружить себя, ОБНАРУЖИТЬСЯ, вращаясь на колесе событий, которое не есть событие.

Между окаменевшими волнами мировой воды, которая дрожит в моей крови и сотрясает древнее звёздное время, бежит вместилище camión со мной внутри, так что я не взорвусь, не растекусь, не разойдусь в жестах. Которые ещё вчера были действительны, но сегодня уже нет. Я, Гал, иллюзорно смотанный клубок смертельных противоречий, называемых индивидом: пучок желаний без границ, как кальмар и его щупальца. Чтобы на ощупь ориентироваться во времени-пространстве. Но может быть, может быть: я есть действительное Я, как все другие, кто никогда не ощущал собственную чудовищность, а позади стиснутой дневной формы существования – зловещую личину, давно описанную старыми поэтами. Стыдливо-бесстыдный отблеск. Время – полое, и меня, Иону, оно заглатывает как кит.

Здесь, в прихожей Кана Пара улыбается из-под сомбреро Цирцея – но справа, над низинами Сан-Франциско, светится в прохладно-голубой свежести вечное море, зубчатые серебряные вершины возвышает над ними ветер. Древние воды не странствуют, в отличие от мужчин, которых Цирцея превращает в свиней, в хрюкающий гон зачатья. И так моё тайное бытие не служит тому, чтобы дать возникнуть женщине во плоти Hyle, – что же это тогда, как не гримаса, ради которой не стоило богу пустоты Хаосу отделять отца-Землю от матери-Неба.

Взгляд возвращается в повседневность: мы уже миновали casas baratas[285], перегнали пару carros[286], проехали площадь, на которой строится новый музей, ах, сколько всего возвели здесь за последние годы, теперь налево, тут настоящие просторные квартиры – а теперь Берри притормозил возле Дуаны, старик спрашивает, как обычно, нет ли чем поживиться, но никогда нет ничего таможенного – вот разве что петух, потом ему объясняют, что это курица.

Дальше, медленно ползём вдоль paseo Вара де Рей, ага, галереи на той стороне всё ещё закрыты, Альгамбра зияет пустотой и заброшенностью, а перед киоском, у которого мы остановились, даже не выставлены стулья.

– Quieren V. D. volver la tarde?[287] – спрашивает Жюмо.

Si, Señor, por la vuelta[288].

Итак, это стоит три песеты шестьдесят. Даю ему четыре песеты.

– Buenes dias.