Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

Взгляните на мир, каков он. Вы думаете, что ходите головой вверх, а ногами отвесно упираетесь в землю. На некоторых точках Земли в определённые моменты времени это, может быть, и верно. Но разве так вы видите вещи? Нет, вы видите вещи совсем по-другому. Это можно доказать, исходящие от предметов сто тысяч лучей света миллионократно пересекаются, падают на вашу сетчатку иначе, чем вы себе представляете, и в таком виде попадают на вашу электроцентраль. Где вы учинили ужасный беспорядок, из-за невнимательности. Дважды два плюс четырежды четыре будет восемь. Обратите внимание, следите за этим! Вы пребываете головой вниз, направо, налево на Земле и свисаете с неё в небо. Чистая невнимательность, когда вы утверждаете, что падаете на Землю, когда вы прохаживаетесь или подпрыгиваете. Вы падаете при этом в небо, да, да, да, и никак иначе.

Я должен знать это точно. Когда я, опираясь на парапет, внимательно присмотрюсь, моё восприятие вращается вокруг себя самого, я вижу берег и горизонт не горизонтально, а отвесно, перпендикулярно по отношению ко мне. Это было абсолютно верно, это было немного спустя после полудня и по отношению к солнцу, которое астрономически светит справа, я мог обнаружить, что я свисаю с Земли на левую сторону.

Такие мгновения внимательности редки. Человек так ужасно небрежен, так боится видеть вещи такими, какие они есть, это ещё Сократ заметил и был прав, давая совет «познай самого себя». Но кто-то другой сказал: «Безмерно многое, но нет ничего безмернее человека».

Но это не право-мерно.

Лучше пересчитайте ещё раз внимательно, внимание, следите, медленно, сосредоточенно: дважды два плюс четырежды четыре: сколько это будет?

Эдип на этом лишился рассудка, это было то, что загадал Сфинкс: восемь.

Восемь, восемь, а не двадцать!

Сидя, вдвоём, Двое, командир и женщина, в комнате, это невидимо. У меня куча бумаг. С планами. Всё это надо объяснить. Как можно объяснить, если Двое не слушают. Следуя внутреннему диалогу. Он трус. У него нет характера. Ты бешеный. Не можешь владеть собой. Ничем не владеешь. Я объясняю мои планы, вижу их перед собой на бумаге, не понимаю их. Непонимание, потому что вижу: надо видеть подоснову. И это бесит этого гуся.

Комната видится в теневых цветах. Долго говорят. Перечисляют многие частности, глядя на чёрные перпендикулярные линии на белой бумаге. Тебе всегда приходится слишком много пить, у тебя лицо побагровело. Ты этого не переносишь. Но как может командир, в спортивной рубашке с короткими рукавами. Упершись локтями в колени, понимать, о чём речь, когда сам не знает, что во мне говорит. Чего она постоянно ко мне придирается, что она понимает, да, и почему я должен всё время помалкивать и всё проглатывать? У других больше права иметь своё мнение? Роюсь для командира в куче бумаг. Не услышана. Я ничего не слышу. То, что говорю, я не говорю. Поворачивает всё так, как кажется, но не есть на самом деле.

Иду снаружи мимо открытых окон. Открытого окна. Вижу: лежит генерал с закрытыми глазами, спит. Прохожу с ней мимо, останавливаюсь, говорю тихо, темно дышит через силу умирающий отец Эдип. Вижу с испугом, что вокруг меня стоят офицеры в форме. Можно было понять, что отец Эдип мой отец, я ухожу с ней, его женой. Однако она Клитемнестра, голова на плечах Агамемнона. Изношенная. Уносимая. Как футбольный мяч, побитая пинками. Обгладывает меня, обглядывая. Она видит. Что видит? Она и я.

В запылённом тёмном проходе стоим обнявшись. Сомкнул вокруг неё руки. Взоры мои улыбаются ей в глаза. Моё смотрение молодит её. Становится моложе в моём мгновении. Чудесно ниспадают складки её одеяния. Двойная грудь мягко вздымается ко мне навстречу. Улыбчивый блеск в глазах. Незаменимо дорогая грёза о пространстве и времени. Неслыханные неслышные слова пробегают по нам. Пронизывают нас.

У кого ещё было такое, да у тебя. У нас. Каков столь прекрасный облик Клитемнестры. Или стопа Бога должна была стать плоской стопой эдипоида Лая? От LA, пола. Неплохо, даже очень хорошо.

Куда идут двое учащихся? Светло-серые костюмы на этой улице. Один, с тёмнокудрой головой, держит в руке сахарную палочку, предлагает её мне. Я отламываю кусочек, отдаю ему назад. Да, я издаю две книги, известное дело, разумеется, на языке Клитемнестры – нет, без описания комплекса клитора, ведь мы, мужчины, страдаем выпадением.

А это в проктатуре дилеттариата[307], но дело возвращается к Троим на неявной дороге, откуда мы её не проходили. Это ландшафт где-то в Пентцарге. Мы идём по наклонной, бесприютной местности, по этим тёмным, затенённым лугам. Здесь моя сестра. Идёт позади меня. На тенистом холме всё покрыто истлевшими трупами оленей. Они выветрились до бурого цвета как трава, не скошенная человеком, коричневые копья рёбер покрывают почву. Приходится идти с осторожностью. Сотни тысяч их лежит на прелом сене. Конечно, я могу вам это описать, они идут передо мной в светло-серых костюмах моей сестры, в тёмной драпировке. Всё. Исход. Не был ли то момент вялой похоти, брести так по тёмной почве, усеянной рёбрами трупов, как метёлками злаков.

Здесь впереди внизу – низина, большие корневитые деревья дремлют, стоя на подноге корня. Командир был прав, на то он и командир. Она была в обороне от нападения. Она – это: это она? Что, мученица Анна. Анна из муки.

Перед древесной стопой из корней, которую окружают дома, подыгрывая ей. Налево. Там стоят целые олени, под брюхом у них древесные пни. Ветви их рогов разрослись во множество отростков. У одного отросток под брюхом. Распавшись на использованные жесты, они стоят вокруг в угасающем свете заката.

Написано на языке клитора под проктатурой дилеттариата. Мимо влачатся медленно и жалко три полудохлые коровы. Проходящие мимо коровы как богини мщения Эриннии: они напоминают нас своим глухим мычанием…

Он был командир, и на правой ноге у него была опухшая плоскостопая ступня. В этом нет никакого плана, если Елена Прекрасная снесла голову человеческой вши – Менелаю. Никакого плана.

Штакетчатый сон укороченный, рюшами отороченный, это сапог Сфинкса. Но Сфинкс гракает, как все греки.

Маленькие кусочки составляют большой кусок, а большие куски составляют целую массу. Ах, какая масса людей, но они лишь мелкие кусочки. И тут я тоже был. Бытовал тут… но как знать?

Что тут или там, или где-то ещё, тебя