Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

среди прикрытых одеждой утроб. Тут томаты, там стручковые перцы. Даже здесь сыр. И посреди всего этого, в храме Целлы, купил у мужчины с горшками и банками: una libra de aceitunas[299]. Одну сунул в рот, подсолонить пресноту нёба. Разжевал мякоть. Остался тупой привкус ядрышка, которое я катал на языке. Посасывал, придавливал к щеке.

Выйдя на другой стороне из портика, ступил в дрожащий от зноя свет. Побрёл среди толпы по беззаботной plaza Антонио Палау. По левой стороне tiendas, из них вывалены наружу, как из лопнувших утроб, продукты, жестянки, скобяные товары и плетёные корзины. Справа «Зигло», большой свет: пальто, искусственный шёлк, ситец, даже три женщины из папье-маше в купальных костюмах. Не смешите меня. Мимо городских фонтанов. Calle Анибал, сворачивающая к calle Россильо, здесь миндальные лавки в тенистой сонливости. Угол Абеля Матутеса: разрывает надвое широкий, лысый и пыльный paseo. В ибицианские галереи.

Лангендорф сидит у своей кассы и считает. Сортирует своё говало, пока желячо. Гал берёт свою кошёлку, несёт её за перегородку. Говорит Эрнсту:

– Я пока оставлю у вас мою кошёлку. Вы потом придёте к Ханауэрам поесть?

Тот поднимает взгляд:

– Да-да, хорошо.

– Вы не видели Йоста?

– Нет, здесь его не было.

– Ну, тогда до обеда.

– Adíos[300].

Наружу. А Йоста всё же надо бы найти.

Не обременённый дурацкой ношей, Гал бредёт к порту. Clubo[301]. Куй железо, пока горячо. Железуй ковало, горя покачо. Сортируй говало, жепо ковачо. Мешай жевало, почо сорваго. Сорвай зогоже, речо покуя. Что ещё можно перевернуть? Кужай – э, кужай что? – нет. Вазуй черягу, лека кужеля. Жуй лекузу, черя карого. О, был бы ещё не так беден смысл, можно было бы ещё что-то надурить. Посему: куй горячее, пока оно желе!

Но куда это я иду? Наоборот. Повернуть.

В киоске увечного толстяка, где на прилавке всегда лежал «Капитал» Карла Маркса, покупаю себе популярные сигареты за 35 сантимов. Перед отелем опять никого. Только морковный король Пеп де Кас Костас, конспиратор Висенте Тура идёт мне навстречу. Приветствуя, мы удаляемся друг от друга…

Идти, идти, прочь перед самим собой лёгким шагом. Не в Виктории ли он сейчас, Йост? Виктория – женского рода, а командир мужского, el capitano[302]. Безоговорочно. Неопровержимо. Мужчинит муж в глубине кораблезианского трюма женщины.

Сей раз есть сей раз.

И вот мы сидим тут; в голубой воде перед каменной глыбой, Эбусус[303], Эрезос, Эйвисса, ступенится известняк на известняке… Король Герон, ты властелин рогатого скота и кучи навоза, ты правишь Миноркой, Мальоркой, Ивисой и Форментерой[304]. Твой образ – собака с двумя головами, нет, или их даже три? Ибо ты владыка морей и суши. О Эребос, Эбусос, царство теней, что простирается между землёй и преисподней…

Вода покачивается, поблёскивая под нашими ногами. Откусывай сало. Полон рот panet[305]. А горло полно vino tinto. В лодке, что звалась Виктория, потому что сломала звезду, да потеряла: она вся из цемента.

Р. Хаусман. Кан Рафаль. 1934

Этот рыборождённый здесь передо мной. Сидим рядом в одной лодке. Оба родились под знаком воды. Гал глядит на Йоста: этот рыборождённый, которому строят козни Стрелец и Телец. Имеет ли он прихоти? Нет, это прихоти имеют его. Он не может провести себе границы, все формы переливаются у него через край. Только жёсткая необходимость может его сдержать.

Как ещё свеж воздух, как ещё будет жечь солнце… Этот человек здесь рядом со мной, как ни в чём не бывало, но ведь тайно? Тайно он вонзает кинжал себе в сердце, сердце, которое никогда его не слушалось, всегда билось иначе, чем хотела его воля: найду ли я для него притчу? Этот человек, который как ласка или как куница, постоянно сам ампутирует себе духовную конечность, если та попадает в капкан, а для него всё было капканом, женщины, корабли, дела, питьё, решимость – этот человек, который всегда сам себя удушает, лишь бы только не попасть туда, куда он хотел попасть, этот беглец от любого исполнения – какую притчу можно было бы рассказать про него? Oh pescado del dia del cuarto del marzo![306]

Вместо порядка пятнадцать сортов беспорядка. Математика потому так трудна, что непонятно, как с ней обращаться.

Дважды два четыре, а четырежды четыре восемь, потому что я всего лишь всё удвоил. Или трижды три плюс пятью пять будет восемнадцать, потому что я всё лишь удвоил. Так получаются правильные результаты. Только надо быть страшно внимательным.

Я должен следить за тем, чтобы не сделать восемь из дважды два плюс дважды два. Это почти невозможно. Я изучал истинную математику, очень внимательно приглядываясь к излучениям света. Посмотрите-ка отсюда на девятку на горизонте. Я вижу её отсюда. Я вижу её из сада. Я вижу её позади Кана Палерм. Я вижу её, а она меня не видит. Потому что она глядит во все стороны, как я сам высматривал бы её по всем направлениям, если бы отошёл достаточно далеко. Кругами всё ближе приближаясь к ней. Ужасное представление. Я заметил, что все предметы постоянно видны со всех сторон одновременно и что они смотрят во все стороны одновременно, но что их изображение можно увидеть весьма по-разному, это означает от стотысячекратного до вообще ничего.

Вот истинная математика, которая доказывает, что дважды два плюс четырежды четыре никогда не могут дать в результате двадцать. Этого не может быть. Это вопрос внимательности, но люди очень неосмотрительны. Они считают как следует, то есть не приглядываясь. Что это ещё за объяснение, что дважды два четыре, плюс четырежды четыре шестнадцать, это получается четырежды пять, то есть двадцать? Да никогда, но нет, как можно было бы вообще все вещи видеть со всех сторон одновременно, если ты хотел просто смотреть на них?

Дважды два плюс четырежды четыре – это лишь два действия счёта, и они могут дать в итоге лишь цифру восемь. Будьте внимательны!

Как могут не перепутаться видимые лучи вещей, если не умеешь сосчитать цифры! Если смотреть на девятку наполовину спереди, наполовину сзади, то получится НИЧТО. Но трижды пять тысяч плюс пятикратно пять тысяч будет лишь сорок, это значит, если после двух действий сложения посчитать нули, то не останется НИЧЕГО. Разве может быть иначе? Нет, говорит здравый человеческий рассудок, нет, будет сорок тысяч. Смешно. Люди не постигают подчинённых отношений вещей к самим себе. Постичь самого