Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

она трепещет на ветру, потому что нарисована на двух частях холста. Proprietario[275], седовласый мужчина, выходит взглянуть на нас. А, конечно, он знает сеньора Йоста. Правильно. И тем не менее. В открытом пространстве с плоской крышей на колоннах.

А это может быть кормом для лошади. И мы уходим.

Р. Хаусман. Улица, ведущая к женскому

К тёмно-серому промежуточному помещению в другой vivienda. Стены высотой шесть метров окружают прямоугольный двор большими блоками из серого камня. Я отваживаюсь заглянуть за угол. Дом, прямоугольный, с плоской крышей, из маленьких каменных плиток серо-голубого цвета. Должно быть, римский. Владелец. Чем-то похожий на Мариано Рибаса-и-Сала, только более светский. В дверях мелькнул другой, оглянулся с сомнением через плечо. Это немецкий эмигрант. Владелец говорит по-немецки. Разумеется, он знает Йоста. В маленькой прямоугольной комнате у стены стоят два прямоугольных ларя для запасов. На белом фоне как граффито: чёрные растения, похожие на дикий виноград, между ними мелкие значки красной охры. И здесь: железная печь, высокий прямоугольник цвета старого золота. Что? Рядом висит куртка табачного цвета с толстой вышивкой золотым шнуром.

Я поворачиваюсь, там стоит мужчина, на лице маска из золотой парчи, под кожаной шляпой с поднятыми вверх полями. На нём куртка табачного цвета, с узкими рукавами. Вероятно, на нём ещё тесные штаны до колен и ботинки с пряжками. Всё это здесь шестнадцатого века.

Это Эйвисса, или это Эквадор? С чем мы и уходим, и я долго раздумываю… Мужчина знает Йоста, сам из шестнадцатого века, возможно, из Гватемалы, maravilloso[276] и очень торжественный. Так я ухожу…

Слушаю. Я слышу. Слышу я. Лёжа навытяжку. Бьётся. Бьётся в горле. Сердце. Моё.

Почему ночью. К ночи. По-ночному бьётся.

Я не хочу его бить за то, что оно бьётся. Сердце. Вытянувшись на всю длину кровати.

Громко бьётся моё сердце, твоё сердце, чьё это сердце. Моё. Твоё. Ничьё.

Сердце ждёт, медлит. Оно бьётся, биясь в замедленном ожидании. Что такое, почему, зачем, в темноте, лёжа, неприятный шум, глупые удары.

Выжидающая взбитая невеста глядит на суженого.

Догадка, выжидание, удары за ударами.

Для чего этот шум, оглушение, стук, равномерно отмеренный, словно намеренный.

Удар стучит громко, соразмерно другому удару.

Как педантично идут или нехотя – не хочет, а приходит, побудет, постоит, уходит, как пришёл

Тёмный удар в грудной клетке как надёжная ткань, как обещанная дрожь

Иногда оно стоит, не двигается, потом снова набирает ход

Как жених, который медлит и стоит, уходит снова, и уходит, и уходит

Тёмный тон в повторении – время уходит, временно останавливаясь, минуя, стоя, падая, сжимаясь, время, пришедшее не вовремя

Беспокойно покоится в движении спокойствие ударов сердца

Обещанная работа ожидает как жених суженый

Комната, кровать, лежачая длина в четыре стороны

Вверх, влево, вниз, вправо, вперёд, назад –

Слушай. В горле бьётся сердце, неровный стук

Всегда непостоянно сердце

Идёт или стоит?

Неровно, неуверенно, не обещает обещанья ожидающей невесты

В пугающих грёзах

Это смешно – ложиться на ночь в постель – поднимись и не жди.

Сказано, подумано, сделано. Дело. Позвать тебя к себе.

Стихотворение. Я должен сделать стихотворение. Я сделаю стихотворение.

В этой тёмной комнате. Dans cette chambre sombre, fermée de dedans, il nage une carpe à dents de cheval – je la vois dans cette nuit noirâtre par l’obscurité aveuglante de mes yeux[277] – разве я не должен, да я должен что-то вроде mon enterrement[278], или почему-зачем.

В этом большом собрании, где я сижу, по эту сторону. Множество людей за круглым столом. Свояченицы перегибаются через стол, моё безучастное лицо, говорят мне, обращаются ко мне, что у меня должен быть коньяк, поскольку я такой разумный.

Почему лилии так пахнут луком и скипидаром. В этой пекарне. Я вижу маленькую десятилетнюю девочку в белом платье, она ест пирожное с кремом. В стеклянном шкафу выставлены дюжины маленьких балеринок из сахарного теста. Некоторые полуголые, другие в белых юбочках. Скажи, да скажи же девочке:

– Я уже заглотил их целую шеренгу, но не заплатил.

– Да, вы правда так сделали? – улыбается она.

Круглые задики сахарных куколок хрустели у меня на зубах. Удовольствие. Теперь я перед витриной один, но ряды сахарных девочек опустели, потому что я их всех проглотил. Это значит, это называется, мне надо наверх – пойти сделать покупки. Вижу много пирогов, за которыми меня отправили, и с этим я управлюсь.

Молодой продавец, конечно, даёт мне белую военно-морскую шапочку и две синие. Цена? Это стоит столько-то. Да-да, хорошо. Выношу оттуда пакет. Квадратную картонную коробку. Поверх мягкого пирога с начинкой упакована в шёлковую бумагу белая матросская шапочка, а две синие сверху по бокам. Как здесь темно. Пока спустишься вниз.

Это касса. Тёмная деревянная стена с тремя окошками. Трёхоконный дом. Выглядывает толстый кассир.

Выставляю, пред-ставляю мой четырёхугольный пакет, в который мужчина с любопытством заглядывает своими косящими глазами, с зубами-лопатами промеж толстых щёк. А что эта дама рядом со мной, она кладёт деньги, выкладывает деньги. У меня с собой мой портмоне и бумажник. Портмоне заполнено монетами по 20 марок. Грубо смоделированная передняя сторона со знаком зодиака «Весы». На обратной стороне написано: «В случае недействительности вернуть министру Кейтелю». Это такой зубастый, с недоверчивыми глазами? Или не он? Возьмут ли такие нацистские деньги? Он их возьмёт. Выкладываю пригоршню монет на полку окошечка. В окошечко с полкой. А что эта дама? Я забрал, забираю моё толстое портмоне. Убираю. И дама ушла. Итак. Хе-хе. Кассир кассы роется в моём квадратном пакете: белая военно-морская шапочка. Завёрнутая в шёлковую бумагу. Две синие шапочки. Пироги. Пирог с начинкой. Маленькие фигурки – птицы, животные не разбери-пойми какие. Да-да. Контролёр. Деньги. Подвигаю пригоршню к нему. Краем уха слышу: четыреста марок. Так-так. Цифры, косой взгляд с полным ртом лопатовидных зубов. Двадцать монет по двадцать марок.

Уже поздно. Приятно поздно. Часов так десять. Надо торопиться. Я должен вернуться домой. Скажу, что десять часов, когда буду перед домом.

Тёмная улица с красным асфальтом. Краснота асфальта вместо вечернего алого заката. Я в моём чёрном автомобиле. Невидимый и еду быстро. Поворот. Здесь за угол направо. Эх-хе, десять часов, катится время.

Но почему? Поэтому я останавливаюсь, взгляд падает на маленькую серую