Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

class="p1">Первым делом иду к Ханауэрам. Пересекаю широкую срединную дорогу, вся alameda полна белого раннего солнца, над гипсово-белым, ещё спящим рядом домов простирается кобальтово-синее небо, солнце стоит ещё далеко на востоке, но уже становится жарко. По крайней мере, бронзовый герой, который, даже падая, вырывает из ножен свою саблю, la estatua de Joaquim Vara de Rey y Rubio el heroe de Caney[289], кажется, уже предвидит жару и жалуется на неё. Correos[290] ещё закрыта, здесь надо перейти ещё одну поперечную улицу, странная идея – весь угловой дом обшить чем-то вроде жестяных клеток для птиц, телеграф ещё тоже закрыт, а теперь взгляду открывается барахолка Merkado nuevo[291] – обезобразив даже старую городскую стену. Пустая цементированная площадь с маленькими убогими домишками. Здесь внутри, у Вернера-и-Гертруд тоже всё пусто, ни души, я кричу «Добрый день», тут появляется фройляйн Ханауэр, заботливо спрашивает меня, не останусь ли я поесть – да, конечно. А брат? Он как раз на рынке, закупается. А что есть поесть? Ну, суп с лапшой и котлеты, рыба и овощи – я думаю, бобы, а потом я ещё сделала пирог. Так что чего пожелаете. Хорошо, говорит Гал, я пока оставлю здесь мою кошёлку. Скажите, а не видали ли вы господина Йоста? Да, он был здесь вчера, но я не знаю, уехал ли он опять наверх, в Сан-Хосе. Ну хорошо, если он придёт, скажите ему, пожалуйста, что я хотел с ним пообедать. Итак, до свидания.

Мимоходом я роняю взгляд на ледовый шкаф у двери, у Вернера там всегда охлаждается пиво – вообще, он умеет сделать приятное меню, эти Ханауэры приличные скучные люди, и еда у них такая же.

Теперь куда – к галереям или к barbero[292]? Э, сперва одно, потом другое.

Через plaza Мануэля Рикера, через боковой переулок вдоль iglesia Сан-Тельмо. Строение, страшное как война в своём сером окрасе.

А к Штерну мне не надо? Ах, да что мне там делать. Дальше, calle Еррерос, к merkado. Или нет, пусть меня сперва побреют в американской barberia. Вошёл. Шеф и прислуга:

– Buenes dias, come va a San Josep?[293]

Э, тебя тут давно уже знают… Cura, сам чёрный, весь в чёрном, даже лицо, круглое как шар, чёрное от щетины. Всё вокруг сверкает белизной, побелка стен, халаты мужчин, мыльная пена, блестит зеркало, металл, бритвы, ножницы и флаконы.

Гал усажен на стул, укутан в парикмахерскую накидку, запрокинул голову, предался судьбе. Скосив глаза, наблюдает сблизи то, что над ним. Жёлтое лицо цирюльника, взбивание пены. Приближается помазок, чудовищные блямбы белой пены. Перекрывают видимость, размазываются по лицу. Гал косится на треугольник своего носа, коричневый, окружённый бело-облачными пузырями. Запах. Мыльный, слегка отдаёт спермой. Не люблю.

Помазок отдаляется. Снова приближается. Ёрзает по щекам и подбородку. Прямо вечность какая-то. Конца не видно. Мажет и тычется. Ах, наконец-то. Из-под полуприкрытых век Гал косится, нацеливая глаз на бритву, которую правят коричневые руки. Туда-сюда, туда-сюда. Пробует остроту лезвия ногтем большого пальца. Хорош. Рука придавливает его голову влево. Металлическое скобление в ухе, трущее скольжение по коже. Отступил. Рука удерживает его череп. Предоставлен страшному суду. А вдруг ему взбредёт в голову перерезать мне горло? Поворачивает голову направо. Звенит царапающее полотно бритвы. Нестерпимая пила хочет пилить быстрее, чем видит глаз, чтобы покончить дело. Рука поворачивает голову прямо. Перед глазами Гала: две здоровенные бульбы, с роговыми краями (чернота под ними, а могли бы быть и чистыми), то есть кончики пальцев хватают его подобно полипам за кончик носа. А ведь парень мог бы вычитать в «Годах учения Мейстера»[294], что так не делают. Лезвие бритвы заняло всё поле видимости мира: теперь – теперь? Или? Опускается на верхнюю губу, подрагивает, царапает, вытанцовывает под носом: насмехается. Парень ни о чём себе не думает. Гал не может и рта раскрыть, призвать к осторожности: лезвие бритвы его страшит. Ну и пусть. Тирания мясника красоты. Affeitar[295]. Affeitar, прихорошиться. Но также и: угроза смерти. Так и балансируешь на лезвии бритвы. Не захочет ли впиться в кожу, в плоть, в глотку – о, не зарежьте меня, сеньор… Теперь отступился. Опять помазок запрыгал по чистому. Судьба набирает разбег. Ты сам этого хотел, Гал. Жертва, принесённая традиции. Разрушенная свобода, поколебленная воля, предоставленность суду ножа. А ты сохраняй лицо. Вжик-вжик, клинк-кланк, снова начинается битвенно-бритвенное пение. Намылен по самые уши, о, лучше было бы мне не родиться, с запрокинутым назад затылком, кадык выпирает: твоя жизнь ничто. Никто не примет во внимание, никто не заклеит.

Вертит ладонью: поверни, мол, голову, Гал, что ты как мёртвый телёнок, ты и так мёртв наполовину. Снова полипы чужой руки орудуют блестящей сталью, перерезать ленту, чтобы отделить жизнь от смерти. Страшная пляска ухваток пальцев и железа. Должен, должен, пока жив. Ах, как это гордо – поднять голову, снова вернуться в жизнь, коситься боковым зрением: зеркало отражает облик страха. Откинуться назад. Приблизиться к белой раковине. Плеск воды. Нежно-прохладная влага смачивает гладко выбритые челюсти. Остужает горло. Пальцы неопрятно обшаривают лицо. Приближается салфетка, белая, как облако. Обтирает, трёт. Задирает голову.

Если это была не смерть, то попытка убийства.

Гал смотрит на mozo: не это ли взгляд убийцы? Тёмные глаза, вставленные в жёлтую дыню лица. Говорит:

– Quieren V. D. una friction?

– No, no, muchas gracias[296]. – Достаточно уже того, что он сейчас выльет четверть литра лосьона и парфюма, а ещё ледяной уксусной кислоты мне в лицо и на череп. Хочет и сделает. Должен. Проклятый ритм абсурдной условности. Красота правит, Keep smiling[297]. Ещё и отрифлюет как ягнёнка, поверх всего пригладит щёткой.

Гал встаёт, видит в зеркале, что жизнь осталась прежней, чувствует себя приподнято на своих ногах, лезет в карман, платит. Больше не слушает, что говорят между собой мастер и подмастерье. Наружу вон из белой бойни. Повесив сумку на левое плечо, уйти, через дверь, а в двери есть ручка, прочная на ощупь, выступить на свободу солнечной ленты, знойного жара переулка. Свобода улицы. Song from the open road[298].

Не поверишь, как mercado это выдерживает. Белая площадь прокричала дыры в чёрных окнах и балконах. Вдоль и поперёк проезженная carros, прохоженная крестьянами, бабами. В фальшивом храме Деметры прохлада собирает народ. Жадно нацеленные взгляды, руки лапают дыни, наваленные горкой, кургеты, баклажаны, саламандровый блеск красных, зелёных перцев, томатов, жёлтых лимонов, длинных сине-зелёных стручков. И я здесь иду, толкаясь и теснясь