Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

Хе, у меня есть икры, бёдра, зад и грудь. Придётся вытерпеть и кое-что другое. Господин супруг, су-друг, су-сват, су-свет послушненько встанет на стульчик, будет меня из лейки об-ливать, оп-рыскивать. У меня мыло. Прихваченное с собой. Да, потри-ка меня, намыль. Брошу взгляд вверх, там всё тоже глядит вверх, поднялось, смешно смотреть в пижамных штанах, он вылил, удивлённо спускается со стула. Отставляет лейку в сторонку. Вижу две пики: одна – это носик лейки, другая – то, что натянуло штаны. Господин не отважится, не посмеет и слова сказать. Погоди минутку, я тебе покажу мою фиалку, скрытую внизу. Плохо ты меня обиходил. Вот, возьми мыло и намыливай. Меня. Si femme veut…[248] Гал елозит намыленной рукой по моей наготе, сам глядит на меня как вол на бойне. Смешно. Погоди, сыночек, я тебе дам поручение ещё лучше. Намыливай меня там, внизу, между бёдрами. Это же прямо-таки нравоучительная песня. Ничего нет чудесней. Щекотание мыльным пальцем приятно для щели. Так, а теперь полей ещё раз, потом вытри. Чудесная сцена для фильма. Должно выглядеть комично. Господин су-постат со стояком, ой, что это с вашими брюками, покорное воловье лицо, тискает с мылом раздетую даму своего сердца, чудесно, почти слишком для того, чтобы быть правдой. Э, да ты свинья… Растирай теперь полотенцем. Просуши меня. Промокни мои выпуклости и округлости. Я сама расставлю ляжки пошире, знай вытирай, дурень, никогда больше ты на мне не поскачешь верхом. И не посмеешь меня вышвырнуть. Ничего тебе больше не обломится. Так. Довольно. Убери свои поганые пальцы, нет для них ни титек, ни зада. И марш отсюда, п-шёл прочь.

Иду в дом. Пусть господин Похотливый сам приводит тут всё в порядок. Отлично я сыграла свою пьесу. Раз-два, раз-два.

Великолепная идея Антонио. Идея моей власти. Это ОН называет меня Танит? Я вас умоляю! Хотела бы я посмотреть, каково бы это было погибнуть во плоти. На припёке сгореть с весёлым смехом…

Это ночь, я сплю. Сплю на узкой железной койке. Кровать рядом со мной пуста. Ничего, кроме пустой кровати. Во сне я узнаю: Перегрина Раувольфия Серпентина Бент вышла из дома и вошла в дом напротив, где лавка, да, там есть вещи. Купить. Я вижу это. Вижу серость дома, серый дом. Это длится. Никто не выходит из дома. Вижу себя на вечерней серой улице. Я знаю, Перегрина Серпентина ушла. Прочь. На дорогу. Вижу: ищет меня: Раувольфия Бент. Беспокойство, беспокойство.

Здесь. Здесь сидит ОНА, пальто в коричневую полоску, белая шляпа надвинута на глаза. Да, понятно, что Перегвольфию Раугрину больше не узнать. Но узнаёшь. Она. Она плачет? Осадок выпадающих желаний, неисполненных. Вижу, как заключаю Серпентину в объятия, несу её как пакет назад в дом. Тут я живу. Тут живёт она.

Перегрина Раувольфия Серпентина Бент. Почему ты покинула меня?

Пакет в коричневую полоску с чем-то белым поверх него – это теперь действительно Пелерина Раувольфия Серпентина без Бент. В какой-то бронзово-серой незнамо где комнате. Она очень довольна, что наконец-то покинет меня.

Я беру Серпентину за запястье, говорю:

– Почему ты всегда берёшь мои деньги, когда уходишь?

Раувольфия смеётся:

– Меня зовут Перегрина, Перегриной меня зовут, Пеллериной Бент я остаюсь, что бы это ни значило.

На это нечего ответить и нечего подумать. После этого разбег набирает свой ход. Убежать – это пройти. Надо продаваться, если убегать. Все и каждый хотят убежать от себя или даже от других.

Перегрина должна переходить от одного к другому. Оставаться – это остаётся трудным. Переход – это радость Серпентины, как того мельника, что в движенье жизнь ведёт, в движенье. Она смеётся – смеётся – смеётся.

Я делаю узелок в моём сердце, ни одна душа не душевна, нет ни одной задушевной души. Сердечная всегда идёт в паре с болью. Почему, почему, почему ты меня покидаешь. Я не люблю никого другого, сказала Перегрина Серпентина Раувольфия. Ах, когда так говорят, при этом думают совсем не так, это выходит из обоих ушей и не входит ни в один глаз.

Пелегрина Бент танцует от удовольствия. Удовольствие танцует в Раувольфине. На мои колени, на мои колени я упал. Глубоко падший я. Попочемучему ты уходишь покинуть меня. Почему ты хочешь, чтобы тебя унесло на чужбину. Ты не должен об этом спрашивать. Терпентина Ваурольфия – её смех, смех, смех, она делает разбег, разбег, выбрасывает ногу в чёрном трико высоко слева направо, чуть не попадает мне в лицо.

Вот это уж нет, поэтому я встаю. Поднявшись, я говорю:

– Даю тебе пять тысяч.

Достаю мой бумажник, мой денежник. Две пятитысячных и одна пятисотенная. Грязные деньги. Вот тебе твоя тысяча пятёрок. Лицо Серпентины смеётся так, что краснеет её нос. Говорит:

– Я приду снова, я вернусь.

Как лживо она лежит в любом положении. Так и приляжешь к ней.

Раувольфия Серпентина Бент против Arythmia cordis[249].

Я ухожу. Иду наружу. Хотел бы побить эту Перегрину. Надо сохранять самообладание. Иметь сохранное обладание. Я не могу кусаться, не могу терзать. Не очень силён в ярости. Гневны быки, а я-то рак. Как я могу из своей воды удержать эту Пелегрину Раувольфию Медицину, воздушное существо. Взвесить её весы мне не хватит отваги. Ни кусать, ни терзать, ни бить. В притворной немочи.

Я хочу пожаловаться. Выговориться, излиться. Чем сердце полнится, то выливается через край на язык. Горелого молока и огонь боится.

Я завязываю новые узлы в моём сердце. Я говорю: она хочет вернуться, она не вернётся, но ей надо объяснить, что я ни во что не верю, что ты ни во что не веришь, что никто ни во что не верит, верить – не знать, я не знаю ничего ни о чём. Она никогда не вернётся, потому что я хотел бы, чтоб она вернулась.

Я слышу, как в другой комнате говорят: каждый гражданин имеет право выбрать свободу. Это Анна Габриелова Пельмени говорит Пеллегрине Серпентине. Избранный выбор таков – ничего, ничего, совсем ничего. Ты говоришь. Так говорят, Раувольфия верит тому, что ей говорят, она упаковала свою дорожную сумку. Быть готовой к отъезду, быть готовой. К чему, почему к, вот что. Быть готовой доставляет Серпентине Бент радость, это уже что-то. А иначе ты ничто, если не кажешься Чем-то.

Не выдать ничего из того, что нельзя выдавать, поскольку ты выдан. Этого я не говорю, чтобы ничего не сказать, здесь, в старорудной комнате. Так же обманчивы и женские сердца, когда они плачут, они