Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

Постепенно все умостились в этом грубом лежбище. Надо бы как следует укрыться, тут есть москиты. Тут кто-то тянет на себя парусину, там кто-то делает резкие движения, потому что не устроился как следует. Темно. Здесь темно. На фоне тёмно-синего неба выделяется коричнево-чёрная линия скал. Прохладная влага воздуха прикасается к лицам. Море плещет-шумит в высокой тишине. Бормотание его гигантского рта посреди глубокого покоя. Почему? Ты ищешь покоя, когда ты рождён для непокоя? С маленьким коварством лежат мужчины справа от Цирцеи, она сама без слов мыслит себе язвительно-злобные вещи. Гал контужен от не-знания, от угрозы грядущего, непонятного, Малышка слегка удивлена.

Но все лежат тихо, никто не хочет быть заметным: странный и чужой этот ряд спящих. Долго, медленно идёт время, ночь, расслабление от всех этих перенапряжений: Лоренцо и Малышка, два наружных полюса, которые ничего не замышляют, ничего не таят в себе, самое большее – хотят быть незаметными; они обезврежены первыми, быстро засыпают.

В тёмной ночи плохо действует на внутренности мелкий яд, скопившийся вокруг женских бёдер. Безобразия будут завтра, в новый день, они подбивают делать жалкие мелкие пакости. Темно. Здесь темно. Медленно трудится время, едва просачиваясь в пространство. Медленно растёт, как тенистое дерево, шелестя листьями своих мыслей. Обмениваясь мыслями своих листьев. Широко простираются его ветви. Здесь всплывёт, там всплывёт воспоминание, от которого сознание всякий раз испуганно отшатывается. О, злое знание хуже преступления. Только отпрянешь, отвернёшься, как появляется другая убийственная ветка, другой воровской листок. Так и мерцают сквозь друг друга, так и вьются туда-сюда, такой плотный вихрь мыслей, что в намеченном, в побеге, в уклонении, в обратном столкновении и вытеснении корни переплетаются, закручиваются, свиваются, забываются, внутреннее зрение больше не видит и жаждет, всеми фибрами подзывает, ворочается в знании, бодрствующем и в сумерках, и во сне. Как оборониться от людей.

«Аз есмь» – это вовсе не я. Беги туда, где ещё не названо имя. Господи, я не братнина, не мужнина, и этой женщине здесь я не защита, не нянька. Дремота – это яд усталости, поскольку не хочется бодрствовать через не хочу. Катись. Мы заплатим. Пересекли границы. Не хотим хотеть.

Сколько времени прошло? Гал лежит с открытыми глазами. В пространстве пасти ночи поднимается инфраблеск. «Это луна. Луна это. Славная луна, так тихо движется. Изливает свой гангренозный вялый свет на глыбы камней, на расщелины скал. Коряги, словно внутренности дракона. Серо-тёмно-красный несвет проливает луна на берег вспоротого брюха. Часы вечности тянут через мозг дым мыслей. Догадливое свечение темноты в окунёвых зарослях. Входное отверстие мрачной пробездны, Тиамат, в котором беспокойно волнуется вода. Стыдливо-бесстыдно краснеет Луна-Лунус, глядит невооружённым глазом в неукротимую серость. Нерасчленённую целость. Никто не рождается для другого, даже умирает для себя. Но пока что это всё та же баба.

В тёмно-ночном бокале скалистой cala д’Хорт подрумяненные луной краски выражаются отчётливее, спокойствие моря гасит священные воскурения фриголы и можжевельника, превосходя дрожащий свет ущелья, чешуйчатых скал, сочится на берег. В разверстой пасти земли была вода, она текла, докатилась с плеском до краёв бокала и откатилась обратно.

В высоких вдохах прохладного воздуха, в этих вышних высях всё снижается до шороха, до мыслящей невнятности, слышимой нетиши, неслышной тишины. Втекая в прямой вихрь, в толчок погружения, в широкий вал, в протяжённое мерцающее небо, подрумяненное блеском лунного любопытства, раскрыло полог. Над спящими телами прохлада, она знобит подобно другому телу. Члены, сонные члены поднимаются, тяжёлые, скованные, ночь слышит, ночь, слышишь ли, протяжный вздох, захватывающий дух, слышишь, ты, ночь, которая тоже не спит. В шахте-бездне без-дней вяло-чужой, лысеет по-другому, странно окрашивает свет, которого нет, противо-глаз души места: луна-Лунелла.

Отчуждённо глядит на холодный блестящий шар и на прошлое Земли, выговорила себе дистанцию, теперь вращаются одна вокруг другой в старинном парении, в полуживом, на две четверти мёртвом силится бежать от её дикого натиска, её мучительных дум. Под луной мерцание огня преисподней, забыты неудержимые терзания дня, да что там, резня. Полные злых колючек, торчащих как ножи, большие глыбы, ножи сверкают как взгляды. Вонзаются в желудок, в кишки. Но ночь есть ночь, гасит в кислом сне любые мысли, только ползут кроваво-чёрные перебранки, подобные змеям. Лес, полный Иудиных деревьев, окружает, пронизывает. Заросли чутких веток проваривают их инфракрасным, сквозь морщинистые клетки. Так зарастают. Внутренности потустороннего и времени.

Гал лежит, пригвождённый к земле. Без сна и раскрыв глаза ещё шире, чем днём. Мозг пронизан больными звуками ничего и никого.

Дыхание, ткёт, сердце, дрожит, оживляет его, потерявшего смысл.

Рядом, он не знает, бодрствует ли вышедшая из дремоты, стерегущая и берегущая его Малышка.

Вы, пробудившие её, оставьте её в покое.

Вахта бессонных в ночные часы, когда события разбратались с деланием, совместность породнилась с междуделом ненужных вещей… и лежишь тут в долгом ожидании между скалами и морским пляжем. Край губ и бокала пляжа, и всё-таки надо проглотить, ибо всё и всегда проглатывается. Содержимое мыслей растекается. Как клубящийся и льнущий к земле туман, выпадающий затем росой. Поднимается, розово-серый, или опускается. И всё-таки мёртвый свет мерцает, луна через край изливается. На каменную осыпь.

Поскольку ты всё-таки не пришёл к надёжному покою в том, что мы называем жизнью. Большое имя, Один, а перед всем тем, что мы не можем сосчитать, ты Нуль. Много песчинок, световых звуков, светящихся крапин, дуновений мысли. Слишком много вокруг их родства по супружеской линии мило-сестринского, злодеянного, чтобы распознать в их сердечной волне двойной толчок. Угомониться, успокоиться, восстать, сгореть. Уйти в песок. В мертвенно-красную драконью ночь, проведённую вокруг незнания. Всё равно же пропадать, так ничего и не постигнув. Схваченный или не туда попавший. В ночь через кровавое чрево. Розовая капсула граната, не уйти от охватывающей гильзы, поскольку один живёт вплотную с другим, но прикосновение никого не пронизывает.

Всё это лишь вежливость. В раннем свете утра проснуться на бледно-блёклом пляже, завёрнутым в просолённую парусину, на глинистом песке одним из шестерых спавших. Можно увидеть боковым зрением, если внутренним не на что посмотреть. Так каждый может пройти мимо каменной осыпи. Встать. Встал. Поскольку не нужно оборачиваться, лишь протираешь глаза, прочёсываешь волосы пальцами, бродя вокруг, находишь кусты, где без труда можно походя справить малую надобность.

Как Ведра бледно-розовая в тёмном море рвётся вверх. Цепь индейцев пускается в марш, надо к рыбакам на северной стороне бухты, лодка уже наготове, надо обойти уступ скалы. Лоренцо