Мертвый аул - Анна Былинова

морозы? Но делать нечего, раз шаман сказал, значит так и надо. Вот тогда Георгий собрал дочерей и повез на Щеки, младшего оставил дома, боясь, что тот подхватит воспаление легких.

Народу на вершине Щек собралась тьма, во всяком случае, так казалось Насте и Тоне. Люди разожгли костер, подтолкнули детей ближе, – грейтесь. Варили чай в котелке, варили оленину. Потом шаман с молодым помощником разложили угощения для духов – мясо, молоко, чай, водку, сладости. Подношение духам «передали» через костер. После чего шаман, облаченный в оленью шкуру, принялся бить посохом в бубен. Глухие ритмичные удары оглашали морозный воздух, трещал костер, люди, склонившись, стояли на коленях. В какой-то момент Настя подняла глаза и взглянула на шамана. Его глаза были скрыты низко надвинутой шапкой и свисающими с нее веревочками, но, казалось, что из-под шапки мелькал безумно горящий взгляд. В мистическом танце шаман вскрикивал, иногда замирал, потом начинал раскачиваться из стороны в сторону. В какой-то момент он неожиданно зарычал, заревел медведем, потом завизжал и завился вьюном, словно его кусали осы.

Георгий заметил, что дочка завороженно смотрит на шамана, и резко наклонил ее голову к земле: «Не смотри на него, нельзя!»…

Светка замерла, не донеся ложку до рта. Сонька на мгновение тоже перестала жевать:

– А почему он так кричал, бабушка?

– Когда он вошел в транс, в него стали вселяться духи и он кричал разными голосами – то женским, то мужским, то медведем ревел, – смотря какой дух вселялся. Старик-то, сам по себе, до обряда тихо разговаривал, а тут рычит, орет, матерится. Мы трясемся от страха. Тонька начала вырываться – убежать хотела. Отец шикнул на нее: «Стой тебе говорю! Наська, держи ее за руку!» – мне говорит. Я Тоньку держу, та уже чуть ли не плачет. Ой, что там было… Правда, после обряда волки ушли, как будто их и не было. Дети перестали болеть. В общем, все потихоньку наладилось.

Женщина покачала головой.

–Раньше, когда старики еще были живы, постоянно тут обряды проводили. Брызгали духам. Здесь, в Борто, в Кыджимите… Везде, в общем. Местность-то большая.

Светка разлила чай по кружкам. В Сонькину бросила две чайные ложки сахара.

– А в Борто эвенки жили?

– Конечно! Там-то как раз и было самое древнее стойбище! Там же дед твой, Георгий – мамулин отец, оленеводом работал, – ответил Дмитрий.

Светка округлила глаза:

– Правда? Там же сейчас вообще ничего нет!

Анастасия отпила глоток чая и со вздохом проговорила:

– Конечно, ничего уже не осталось. Как в Джилинду переселились, так все, оседлыми стали. Не кочевали уже… Но самое главное, Света, это то, что мне сказал тот шаман.

… После обряда шаман сидел у костра и неотрывно смотрел на Настю и Тоню. Потом он ткнул пальцем на Настю и подозвал ее:

– Асаткан!* Ты!.. Подойди ближе.

Настя подошла, испуганно вытаращив глаза. Шаман вперил в нее острый как лезвие взгляд. Несколько секунд он изучал ее лицо, потом вдруг усмехнулся:

– Не бойся меня. Скоро сама, как я станешь… Может ты, а может твое дите! Время придет, духи призовут. Все сразу поймешь…

Много лет Анастасия молчала об этом и в тот день все рассказала Светке.

– Я в себе никогда не чувствовала тяги к мистике или целительству – сказала мать, не сводя глаз с дочери, – я думаю, что ты станешь шаманкой. О тебе он говорил.

– Почему я? – вскинула Светка брови. Мать пожала плечами:

– Просто чувствую, что это будешь ты. Даже когда ты родилась, я сразу все поняла.

После обеда родители Светки прилегли отдохнуть, а сама она с дочерью вышла на улицу. Светка задумчиво посмотрела на молчаливые скалы и представила, как раньше на самой высокой скале эвенкийские шаманы проводили обряды. Воображение ее рисовало красочные и жуткие картинки танцующего эвенка в тяжелом облачении, с медвежьей шкурой на плечах и шапкой – авун* на голове. В руке у него круглый диск бубна, обтянутый кожей оленя, в который он стучит колотушкой. Она уже слышит мерные глухие удары и сердце неясно отзывается на эти воображаемые звуки: хочется ей взлететь вороном на эти скалы, видеть все с высоты, принимать участие в мистической встрече с древними духами. Светка отвела взгляд от скал, призывая забурлившую кровь успокоится. Давно ее тянет ко всему национальному. Вот, казалось бы, ни разу она не была на шаманских обрядах, а представляла их легко – генетическая память, не иначе. История, услышанная от матери как-то естественно легла в душу, словно Светка и раньше об этом знала. И сейчас она не испытывала удивления от услышанного, а чувствовала внутреннюю покорность к грядущему. Знала, что когда-нибудь, когда придет время, духи призовут ее на службу…

…Теперь Светка лежала в избушке, в которой несколько дней назад произошел тот памятный разговор. Одна. Мама бесследно исчезла. Отец в поисках жены где-то мокнет под дождем. Соньку неделю назад отправили в Багдарин к ее бабушке и дедушке по отцу Батохе.

По крыше надоедливо тарабанил дождь, и под эти звуки, Светка, не сомкнувшая глаз прошлой ночью, задремала.

Разбудил ее резкий звук открывающейся двери. Она вскочила и вытаращила глаза. В избу входил Дмитрий. Одежда на нем была вся вымокшая.

– А, это ты… – сказал он, закрывая дверь. – А я, смотрю, дым из трубы идет. Думаю, неужели мама тут…

– А ты куда ходил, папа? – спросила Света, потирая сонные глаза.

– До гурта.

– До Буруль-зая что ли?

– Но–о, – протянул он, стягивая с себя мокрую ветровку, – думал, может там… Нету… Обратно пошел и увидел, что дым идет… – Говорил он неспешно по деревенской привычке.

– Ясно.

Светка встала, потянула спину.

– Чай попьем. Да в деревню пойдем, что тут сидеть… Темнеть скоро начнет… Парней-то не видела?

– Каких парней?

– Ну Семку да Гомбоху… Они же вместе поехали по бурульзайской дороге.

– А, не, не видела.

Дмитрий повесил куртку на крюк над печкой, тут же от нее начал подниматься пар. Света нашла заварку, насыпала ее в маленький заварник, и залив кипятком, накрыла крышкой. Дождавшись, пока он заварится, она разлила чай по кружкам. Сели за стол. Отец, напротив, на противоположных нарах. Он развернул пакетик, лежавший на столе и маленькой ложечкой насыпал себе в кружку сахар.

Попили чай в тишине. Дмитрий увидел куртки на нарах.

– А ты это что принесла? Мамину куртку, что ли?

– Ага… Я подумала просто, что вдруг она сюда придет, а тут куртка у нее будет… Промерзла вся поди, ночи-то уже холодные.

– А-а-а… Ну да, правильно. Надо будет сигареты в карман