Румынский рассказ - Эуджен Барбу

и вышли замуж следующие две сестры. Самая младшая училась в школе овощеводов. Должна была вернуться в село, в колхоз, чтобы выращивать огурцы, капусту, помидоры, перец… Ион наш — человек женатый, у него двое детей, новый дом, корова. Записался на радиоприемник. В будущем месяце через кооперацию получит.

Слушая тишину заснувшего села, я снова представил себе тот осенний день, о котором рассказывал Везучий. А сейчас: хаты чистенькие, красивее, чем были тогда, крыты черепицей, редко тростником… Как и в ту пору, старушки сидят на лавках, но в глазах нет грусти и уныния, как когда-то у тех, кто давно покинул этот мир; и копошатся на улицах куры невиданной десять лет назад породы… А главное, полной хозяйкой в этом селе властвует новая глубокая тишина, полный покой… Сердце мое забилось горяче́е от нахлынувших чувств.

— Послушай, Ион, как ты думаешь, может опять быть разбита эта тишина?

— Как? — спросил он, резко поднимаясь. — Снова война? Нет, дорогой! Пока мы живы, не позволим. Тех, кто хочет войны, ждет судьба бешеной собаки… Знаешь, когда собака взбесится, ее закалывают железными вилами, бросают в яму глубиной сажени две и заливают известью… Потом хорошенько утрамбовывают землю на этом месте, а вилы прокаливают на огне, чтобы ни малюсенькой заразы не осталось… Вот то же самое будет и с теми.

Из черных глаз Иона Везучего словно вырывалось невидимое пламя. Культя поднялась вверх, пустой рукав трепетал. Я по-братски обнял Иона. Не знаю, был ли он везучим, но он был счастливым, что дожил до счастливых дней нашей жизни.

Было слышно, как коровы в хлеву мирно жуют, а это верный признак, что их покой ничто не нарушает.

Перевод Ю. Воронцова.

Штефан Лука

(р. 1924)

АКИМ ВЕРНУЛСЯ

Артимон резко повернулся на другой бок. Он застрял где-то между сном и бодрствованием, в том смутном состоянии, когда всем телом ощущаешь усталость долгого дня, а уснуть не можешь. Оцепенение постепенно овладевает тобой, но мысли не дают покоя.

И пока так лежишь с закрытыми глазами, мысли твои совсем непохожи на дневные: они обретают новую силу, идут другими путями. Они наугад цепляются за какие-то обрывки воспоминаний и отгоняют сон.

Артимон без конца ворочался в постели и сбил простыни, устраиваясь поудобней.

«Должно быть, жар у меня», — подумал он, ощупывая лоб. Приподнялся на локте, посмотрел в окно: шел мелкий непрерывный дождь. «Пора спать, а сон нейдет, — шептал он. — Скоро день, и работы хоть отбавляй».

Когда он подумал о наступавшем дне, о работе, ожидавшей его, смутные мысли отошли, и он стал что-то шептать вслух, как привык с недавних пор.

— Пора свинью сваживать. И грязь у ворот… Нужно просушить обувь, а то пропадет в такую сырь. Жоржу пора на базар с телкой, пусть продает…

Он вздыхает.

— Все уходит. А толку мало. Будто меня сглазили. За телку что возьмешь? Почти ничего. А завтра к обеду снова тащиться на Нирбу с навозом. Надо еще возов шесть, не меньше. И не на что нанять человека. Все трудней мне, все непосильней.

В темной комнате слышно только дыхание спящих. Какое-то мгновение он злится: спят себе, не зная его забот, не разделяя с ним его мыслей и обид. Рядом сквозь сон пробормотала что-то невнятное жена.

И у ней заботы. И что ей снится?

Артимон растроган. Он знает: не годится быть без пары и тащить одному, как лошадь, тяжко нагруженную телегу.

Мысли, потянувшиеся обычной колеей, утомили его. Он закрыл глаза. И снова перед ним беспорядочными обрывками пошла кружить его жизнь. Под сомкнутыми веками поплыли цветные пятна. Голубое пятно перемещалось из стороны в сторону. Пятно напоминало то крышу сгоревшей конюшни, то седло, забытое где-то лет тридцать назад, то овечью шкуру, прибитую к стене, чтоб сохла, и показалось вдруг, идет он знакомой дорогой туда, где сельская улочка, минуя корчму, упирается в тусклый дорожный камень… И входит он на какой-то двор, да, домой к судье, открывает калитку с колокольчиком, но колокольчик не звонит, и он идет, идет через двор, устланный круглыми речными камешками, а колокольчик все не звонит, и двор словно раздвигается, раздвигается и уже вмещает все село, от оврага до самой Хусубы. А потом ворота закрываются, и наконец слышен звон колокольчика, как тогда, на суде, и он хочет уйти со двора, но не может, ноги налились свинцом; он толкает калитку, но сил нет, и тогда кто-то снаружи посильней его открывает ворота. Защелка издает звук, словно кто-то щелкает зубом. Может, это Неделку из страхового общества? Но Артимон плохо его видит, как сквозь туман, потому что он не совсем спит, а лишь наполовину.

Потом что-то холодное как лед скользит от горла к сердцу — он узнал человека, стоящего в тумане, — это Аким. Аким вернулся.

Вернулся Аким. Да не один. Он пришел вместе с Яношем, с Яни. Артимон вздрагивает и просыпается. Он весь в поту. Мокрое лицо. Капли пота в уголках губ.

Ну вот. Вернулся Аким. С Яношем. Через пятнадцать лет.

Это известие сообщил вечером сосед Тоадер, единственный человек на селе, с которым он еще ладил и который рассказывал ему о всех новостях. Он, Артимон, встретил Тоадера на краю деревни, когда тот гнал коров с водопоя и рыжая корова забралась в виноградник.

— А, чтоб тебя раздуло! — кричал Тоадер, бросившись за ней. — Так-то сосед, вернулись. Ты их и не узнаешь. — И, выгнав корову раньше, чем она успела нашкодить, повернулся к Артимону: — Ну бывай.

Артимон нерешительно махнул рукой. То ли просил соседа погодить еще, то ли хотел отмахнуться от чего-то досадного, непонятного, что опутывало его. Махнул рукой, как человек, который вдруг узнает, что все пошло прахом, все, что казалось устоявшимся и прочным. Накатило бог весть откуда — и все рухнуло, ничего не попишешь. Мало ли у него было бед. И вдобавок на тебе, как гром с