Румынский рассказ - Эуджен Барбу

Сделка состоялась. Аким кивнул головой, дескать, все в порядке, все хорошо, и он, Артимон, хороший хозяин, понимающий толк в делах, и брага хороша. Аким сказал:

— Деньги, батя, пусть лежат у тебя. Пока не соберется для покупки земли.

— Ладно, парень. Как, говоришь, тебя звать?

— Аким.

— Добро, Аким.

И все… Рука и робость, рука отдельно от человека, рука с вилами или другим инструментом… Да и о Яноше много не вспомнить. Трансильванец пришел тогда же, чуть позже. Он все время глядел в землю. Торг был еще короче.

— Мне как Акиму, хозяин.

— По рукам.

Дни шли за днями, нанизывались как бусинки, а Артимон запомнил только большие руки Акима и широкую спину Яноша. Хотя… нет… нет, еще кое-что. Аким очень вырос, стал высоким парнем, таким высоким, что наклонялся, входя в конюшню. В старую конюшню.

Когда пашешь, видишь только спины напрягающихся волов. Аким и Янош работали как волы: грузили навоз, копали, косили, и так все время. Никогда ни о чем не просили, ни на что не жаловались и не обиделись на Артимона, когда он, переехав в новый дом, стал обедать отдельно от них. Так было, пока не сгорела конюшня.

Запели петухи. Как тогда…

Год шел за годом, и спохватился Артимон только тогда, когда настал срок платить. А до того все было хорошо. Приятно было видеть, как входят они к нему в корчму, что ниже Хусубы, и здороваются: «Здравствуйте, хозяин». Так говорил Янош. Он бы хотел, чтобы и Аким не называл его «батей». А то приходилось объяснять людям, что Аким — дальний родственник со стороны матери, в четвертом колене, сирота, которого он приютил. И люди жалели Акима. И с уважением смотрели на Артимона — такого порядочного и справедливого. Так ему казалось.

За эти пять лет Артимон добился многого, о чем раньше мечтал: новый дом в пять комнат, с каменной верандой и погребом. Дом, достойный его, сельского старосты, господина примаря. Он, Артимон Сэлэджан, примарь. Он купил скамью в церкви рядом с Хапи. Скамья сохранилась… Только сына своего, Мону, он не сумел сделать адвокатом. И ходил тот в черной широкополой шляпе, в городском сюртуке, в белых штанах из магазина. Полубарин, полумужик — ни то ни се…

Артимон оглядывается на свою жизнь издали и как бы со стороны. Он лежит, покашливая, прислушиваясь к шуршанию мышей в подполе и холодея время от времени, словно застигнутый врасплох за подсчетом краденых денег. И снова кругом идет голова, и снова возвращается он в тот холодный тридцать девятый, который давно пора бы ему позабыть. Снует вокруг да около и опять осторожно, как вор, приближается к больному месту, к тому нарыву…

Тогда тоже пели петухи.

И так же плохо спал он по ночам. Все обдумывал слова Хапи:

— Деньги как деньги, Артимон. Война стучится в дверь, и деньги теряют цену. Вкладывай деньги в землю…

А тут батраки решили рассчитаться…

Аким, как всегда, говорил и за Яноша. Они не были похожи друг на друга, но казались близнецами. Он так и подумал о них тогда: «Непохожи, а будто братья. Может, потому что слуги, батраки? Еда у них общая, одежда одинаковая, работа».

— Батя, хотим купить землицы возле Нирбы. У Мариана Тоадера. Деньги отдашь нам в понедельник. Я подсчитал: мы с Яношем на пару купим участок.

— Сколько же я вам должен?

— Двенадцать тысяч.

— Ладно, парень, — сказал он. — Честь по чести.

Артимон всегда умел красиво обряжать слова, обдумывая их. Он с удовольствием повторял, что правда превыше всего. «Правда всплывает, как масло», — говорил он. Но в глубине души считал, что никто на свете не просит за лошадь меньше двадцати тысяч, хотя стоит она не больше пятнадцати. А покупатель считает, что лошадь и двенадцати не стоит. Каждый на себя одеяло тащит… Так поступал он и с батраками.

И Артимон пообещал Акиму и Яношу рассчитаться с ними в понедельник да еще поговорить с Марианом Тоадером, чтоб легче дело сделать… Земля возле Нирбы и сейчас еще зовется «участком Акима». Хотя купил ее потом сам Артимон. После суда…

Артимон уснул. Ему снилось, будто он купается в речке. Вокруг леса́ да тишина. Вдруг кто-то хватает его за плечо и толкает к берегу, но на берег ему не хочется. Ему нравятся эта тишина и теплая речка. А с берега кричат:

— Артимон! Горит конюшня!

Он мигом просыпается. Жена трясет его за плечо. Со двора барабанят в окно.

— А? Что такое? Что горит?

— Горит конюшня!

Конюшня сгорела дотла. И пять возов сена.

— Где скотина? — ревел Артимон.

— В саду, батя.

— В саду…

Аким и Янош, как говорится, не углядели, вот именно, не углядели. И он набросился на них:

— Аким, где вы были?

Но Аким с Яношем в ту ночь не сторожили.

— Да подожди, хозяин, ты ж нас с вечера в лес послал…

Артимон сел в стороне, совсем разбитый. И только тут вспомнил, что и конюшня, и скот, и все хозяйство застрахованы в Клуже.

Неделку все щелкал зубом, как щеколда какая… Ах, если б не Неделку! Все это он насоветовал. Вот он, камешек, на котором поскользнулся Артимон! Да, виноват Неделку, тот чиновник в сером пальто, с толстым портфелем, приплюснутым носом и больными зубами. Все щелкал зубом…

Как все горожане, лишь изредка разговаривающие с крестьянами, Неделку произносил слова медленно, слащаво, полагая, видимо, что здесь так и говорят. Сначала он очень не понравился Артимону. Неделку говорил как-то обиняками, загадками. Трудно было Артимону за ним угнаться.

Спросив себе стакан вина, Неделку положил деньги на прилавок. Артимон подвинул деньги к