Румынский рассказ - Эуджен Барбу

серому пальто, назад. Неделку снова толкнул их к Артимону. Тот обратно. Неделку держал стакан у губ и не мог поэтому ничего сказать. Он вынул папку и, прикрывая ею деньги, достал бумагу, на которой черной тушью было выведено: «Артимон Сэлэджан, село Алмаш».

— Инвентарь следующий, — начал Неделку, — восемнадцать гектаров пахотной земли, шесть га лугов, полтора га виноградника, давильня, арендованная корчма, два дома, каменная конюшня, две лошади, четыре вола, три коровы, мелкий рогатый скот, две сотни овец, пчелы… ого, хватит! Хозяйство немалое, господин примарь. А впрочем, сгоревшая конюшня — старье, гроши! Не стоит той бумаги, что пойдет на заявления и экспертизы.

На этот раз он говорил быстро, по-городскому, не глядя на Артимона. Подняв глаза в потолок, сказал:

— Три тысячи.

— Сколько?

— Три тысячи. То есть всего три тысячи двадцать пять лей и пятнадцать бань, из которых вычтут — постой-ка, подсчитаю — десять процентов страхового фонда, триста два плюс двести пятьдесят служебных, сто пятьдесят шесть, пятнадцать и шестнадцать с четвертью («Почему с четвертью?» — подумал Артимон) и еще… вот чистыми тысячу девятьсот девяносто два. Жалованье учителя. Велика важность!

Ох и поколотил бы Артимон этого типа в сером пальто, будь у него руки Акима! Каменная конюшня, пять возов сена — и за все 1900 лей!

— Неси, жена, бутыль браги. Пусть господин агент выпьет.

— И вы со мной, — улыбается Неделку.

— Да, и я… с горя.

— Не спешите, господин примарь, мы еще не закончили.

— То есть как? Еще драть будете?

Артимон почувствовал что-то вроде уважения. Каким же должен быть их главный шеф, если вот этот с носиком такой проныра! Вздохнуть не дает.

— Беднякам еще хуже…

— А что, им вы еще меньше даете?

— Объясняю. Мы общество страховое, а не благотворительное. Неимущим мы можем ничего не выплачивать. Они не предъявляют гарантий. И некоторые, — продолжает Неделку, — сами свое поджигают…

— Боже упаси!

— Не о вас речь, господин примарь. Вы ведь платили взносы…

Артимон поднимает стакан, рассматривает его и вдруг залпом опрокидывает в рот. «Я год как примарь, — думает он, — а ну как начнутся проверки, экспертизы…» В нем пробуждается хитрость. Нет, общество все равно не выдаст ему денег, запутает дело, и все.

— Лучше б я не страховался, — бормочет он.

Неделку подсаживается ближе.

— Слушай, я тебе подскажу. Ты порядочный человек. Я помогу тебе. Конюшни сами по себе не загораются. Общество мое денег на ветер не выбрасывает. Пахнет судом, так и знай. — И он смотрит Артимону прямо в глаза.

— Лучше б я не страховался…

— Да брось ты… Что, у тебя врагов нету? Слуг? Или ты их не бивал?

Артимон вздрагивает. Агент угадал то, что он сам хотел скрыть от себя.

— Они парни хорошие, — сказал Артимон. — Спасли мне скот. А бить… Что ж, грешен человек. Я скор на руку.

— Подумай хорошенько, — щелкнул зубом Неделку.

«Толку со страховкой не будет, — думал Артимон, — а в понедельник двенадцать тысяч им выложи. Сторожили бы лучше конюшню, чем болтаться попусту. Хоть я и послал их обоих в лес. Мог бы и один из них пойти…» Он пригласил их в новый дом.

— Послушайте, ребята, выручите меня. Потерпите до крещенья. Поработайте у меня. Нужно хлев расширить. А деньги я вам отдам в любое время.

— Что ж, хозяин, отдашь, когда уходить будем.

— Вот и прекрасно. Честь по чести. Жаль, что от меня уходите.

Тогда-то он и позвал жену:

— Достань вина и зарежь пару цыплят. Пусть ребята полакомятся — они хорошо себя вели…

Они ели. Артимон подливал им еще и еще.

— Был тут один из общества. Расспрашивал меня о всех мелочах: не ходили ли мы с огнем в конюшню, не было ли там печи у нас…

— Печь в конюшне? — смеются ребята.

— …не курили ли иногда. Я сказал, что ничего такого не бывало, а с папиросами я вас видел совсем не в тот день, когда сгорела конюшня, что правда, то правда. А в тот день — не знаю, наверное, тоже курили…

— Мы окурки гасили, батя.

— Вот видите? Мог ли я скрыть? В жизни не лгал, разрази меня гром, за все сорок шесть лет ни разу… Зачем вы курили, сынки?.. Еще он меня спросил, бил ли я вас. Я сказал все… честь по чести…

Аким с Яношем молчали. Аким невольно проткнул вилкой скатерть. Рука его на скатерти казалась еще крупней. Янош не поднимал глаз.

— Хозяин, думаете, мы подожгли?

— Да чтоб меня бог покарал, — загорячился Артимон. — У меня и в мыслях такого не было. Но не мог же я умолчать… не врать же мне…

Так все и было. Перед глазами Артимона снова проходят вереницы людей, папок бумаг. На одной бумаге орел с ведром в когтях, заливающий языки пламени. Неделку подписывает ее, едва взглянув. Неделку обвиняет в поджоге Акима Брязу и Яноша Вирага. Дело будет передано в суд. Конюшня, писал он, стоила двадцать четыре тысячи лей и столько-то бань. «Не может обойтись без этих бань…» Артимон не спросил, почему двадцать четыре тысячи, а не три. Это как с тем конем, который стоит пятнадцать тысяч, или двенадцать, или десять.

Еще Артимон вспоминает, что ему удалось заплакать, когда их забирали жандармы. Тогда он во второй раз заметил, что у Акима чистое лицо и голубые глаза. А Янош как потупился, так и глаз не поднимал.

— Ведите себя хорошо, ребята. Правда всплывает, как масло.

— Хозяин, вы им сказали про папиросы…

— Аким, — прерывает Артимон, — сегодня я отошлю твоей матери ягненка.

— Отошлите и того, что за Яношем. И помогите договориться насчет земли.

— Ладно, ребятки. Скоро вернетесь… Да что