Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Он кивнул. Ещё бы не помнить. Впрочем, тогда Артуро казался настолько далёким от мира, что я сомневался, может ли он вообще что-то помнить, включая меня. Это не значит, что он изменился — по сути он не изменился ни капли, всё тот же, что и в Луанде, и в Кигали, изменился из нас двоих я, хотя точно сказать не могу, и единственное, что я знал: что уже ничего не будет как прежде, и в том числе он, как и всё, что он помнит. На момент у меня сдали нервы. Похоже, Белано заметил, похлопал меня по спине, назвал по имени. После этого мы пожали руки. Моя, как я с ужасом заметил, оказалась в крови. Руки Белано — что тоже внушило мне нечто, близкое к ужасу — были безукоризненны.

Я познакомил его с Жан-Пьером, он познакомил меня с фотографом. Это был Эмилио Лопес Лобо, мадридский фотограф агентства «Магнум», живая легенда в наших кругах. Не знаю, слышал ли о нём Жан-Пьер (Жан-Пьер, «Пари-Матч», отчитался Жан-Пьер не моргнув, то есть либо не слышал, либо его мало трогало знакомство со знаменитостью при таких удручающих обстоятельствах). А для меня это имя. Среди нас, фоторепортёров, Лопес Лобо — это как Дон Делилло для писателей, замечательный мастер своего дела, украсивший своими работами не одну заглавную страницу, бесстрашный авантюрист в лучшем смысле слова, лауреат всех возможных европейских премий, запечатлевший все формы глупости и беспредела.

Когда пришла моя очередь пожать ему руку, я сказал: Хакобо Уренда, агентство «Ла Луна», и Лопес Лобо слегка улыбнулся. Выглядел он неважно, совсем исхудавший, на вид сорок с чем-то, и то ли нетрезв, то ли очень устал, то ли теряет рассудок. Похоже, и то, и другое, и третье.

Внутри длинного дома обнаружились и гражданские, и солдаты. Правда, их было нелегко отличить друг от друга. Пахло сладкой кислятиной, сыростью — запах усталости и ожидания. Моя первая реакция была тут же выйти глотнуть свежего воздуха, но Белано предупредил, что на улицу лучше соваться пореже, на холмах засели краны, которые запросто снесут башку. Нам повезло (хотя это узналось попозже): краны не выносили дежурить в засаде весь день, да и стрелки они были не важные.

Длинное, разделённое пополам помещение в качестве мебели содержало лишь три ряда неровных полок, одни из металла, другие из дерева, и все пустые. Пол был земляной. Белано объяснил, что происходит. По словам этих вооружённых людей, краны, окружившие Браунсвилл и расстрелявшие нас на подъездах к Блек Крику, это авангард генерала Кензи, который сейчас группирует войска для наступления на Какату и Харбел, а потом собирается дойти до Монровии, где всё ещё берёт верх Рузвельт Джонсон. Дальнейший план этих солдат заключался в том, чтобы рано с утра выйти в направлении Томас Крика, где, как говорили, находится отряд Тима Эрли, одного из генералов Тейлора. Этот отчаянный план, как не оставалось сомнений ни у меня, ни у Белано, был совершенно безнадёжен. Если Кензи действительно здесь группирует войска, то у этих мандинго нет ни малейшего шанса соединиться со своими. Гражданские лица под предводительством женщины (что довольно необычно для Африки) придумали гораздо более толковый план. Некоторые предполагали отсидеться в Браунсвилле и посмотреть, что будет. Другие (таких большинство) собирались двигаться на северо-восток под руководством женщины-мандинго, пересечь Сент-Пол и добраться до шоссе на Бревервил. План гражданских был не такой уж безумный, хотя ещё в Монровии я слышал, что на отрезке между Бревервилом и Бополу случаются убийства людей. Но настоящая бойня происходила к востоку, гораздо ближе к Бополу, чем к Бревервилу. Послушав это всё, я, Жан-Пьер и Белано решили отправиться с ними. Если удастся попасть в Бревервил, считал Белано, мы спасены. Надо было пройти километров двадцать через бывшие каучуковые плантации и тропический лес, потом перебраться на другой берег реки, но там уж зато мы окажемся всего в десяти километрах от Бревервила, а там и до Монровии всего двадцать пять километров по шоссе, и шоссе наверняка находится в руках солдат Тейлора. Отправляться надо завтра утром, сразу же после того, как солдаты-мандинго выйдут в противоположном направлении на верную смерть.

В ту ночь я не спал.

Сначала мы говорили с Белано, потом какое-то время болтали с нашим проводником, потом снова с Артуро и Лопесом Лобо. Было часов десять-одиннадцать, передвигаться по дому уже стало трудно, он погрузился во мрак, нарушаемый разве что тлеющими огоньками курящих, пытавшихся этим прогнать страх и бессоницу. В открытой двери виднелись тени солдат, которые несли вахту на корточках и при моём приближении не повернулись. Также видны были звёзды и силуэты холмов, и мне снова вспомнилось детство. Наверное оттого, что в воспоминаниях я связываю детство с деревней. Потом я пошёл назад в дом, перебирая по полкам руками, но старого места уже не нашел. Было, наверно, двенадцать, я зажёг сигарету, собираясь её докурить и лечь спать. Должен сказать, я был очень доволен (или считал себя очень довольным), потому что на следующий день мы предпримем бросок до Монровии. Я был доволен, что мне выпало приключение, и я чувствую себя живым. Постепенно я переключился на мысли о жене, о доме, а ещё потом о Белано: хорошо, что я его встретил, что у него всё нормально, выглядит он лучше, чем в Анголе, когда он хотел умереть, и лучше, чем в Кигали, когда он уже не хотел умереть, но не мог выбраться с этого богом проклятого континента. Докурив, я зажёг следующую (эта уж точно последняя). Чтобы взбодриться, я начал слегка напевать (может быть, даже не вслух) песню Атауальпы Юпанки — господи! Атауальпы Юпанки! — и только тогда осознал, как сильно боюсь, и что не засну, если с кем-нибудь не поговорю. Я поднялся и сделал пару шагов в темноте. Сначала мне показалось, что вокруг стоит смертная тишина. На какую-то долю секунды я вообразил, что вокруг лежат мёртвые, что наши планы, надежды — галлюцинация, и я едва подавил в себе импульс броситься из зачумлённого дома и бежать без оглядки. Но тут же услышал, что всюду храпят, еле слышно шепчутся те, кто не спит, на языке гио, мано, мандинго и кран, на английском, испанском.

Все языки в тот момент были мне ненавистны.

Знаю сам, заявлять так сейчас — полный вздор. Все языки, все перешёптывания, в трудные времена это только способ запомнить, кто ты есть. Признаюсь,