Дикие сыщики - Роберто Боланьо

нечего, когда всё вокруг было описано и перефотографировано тысячу раз, мне и другим предложили поездку вглубь страны, Большинство, естественно, отказалось. Согласился француз из «Пари-Матч», итальянец из агентства «Рейтер» и я. Предложение исходило от одного парня, который работал при кухне как раз в этом центре. Помимо заработка, он хотел наведаться к себе в деревню, проверить, что происходит. Она и находилась-то всего в двадцати-тридцати километрах от Монровии, но он не был там уже полгода. В пути (мы отправились в раздолбанном шевроле, за рулём — друг нашего повара с автоматом и двумя гранатами) он рассказал нам, что сам из этнической группы мано, а жена у него — из гио, которые дружат с мандинго (шофёр был мандинго) и враждуют с кранами (как он сказал, они все каннибалы), и теперь даже не знает, в живых ли его родные и близкие. Вот дерьмо, — сказал француз, — может, поехали назад? Но к этому моменту, проделав уже больше половины пути, мы с итальянцем были в прекрасном настроении, с удовольствием дощёлкивали последние плёнки и не имели ни малейшего желания возвращаться.

Таким образом (не было ни заграждений, ни пропускных пунктов) мы просвистели селение Саммерс, селение Томас Крик, иногда слева от нас появлялась река Сент-Пол, потом мы снова теряли её из виду, дорога была в ужасном состоянии, иногда шла через лес (по виду бывшим каучуковым плантациям), иногда по равнине. Глядя на бархатные холмы, расстилавшиеся к югу, я мог только гадать, что там происходит и чего не видно с равнины. Реку мы переехали лишь однажды, какой-то приток Сент-Пола, по отлично сохранившемуся деревянному мостику, фотографировать там было нечего, кроме природы, не то что особо роскошной и экзотической, но, я не знаю, она вдруг напомнила мне, как в детстве я ездил в Корриентес, я даже сказал Луиджи: похоже на Аргентину, — сказал по-французски, между собой мы втроём говорили по-французски, — и француз из «Пари-Матч» повернулся и заметил: будем надеяться, это тебе только кажется. Я растерялся: во-первых, я говорил не с ним, во-вторых, что он этим хочет сказать? Что в Аргентине ещё похлеще? Что вы, дескать, ребята, похуже либерийцев, в Аргентине нас давно бы уж кокнули? В общем, не знаю, его замечание тут же уничтожило для меня всё очарование пейзажа, я с ним чуть не сцепился, я просто по опыту знаю, что это бессмысленно, французик и так сидел недовольный, что его принудили ехать решением большинства, и только искал повода сорвать на ком-нибудь зло, без конца бормотал про хитрожопых негров, которые ловко устроились — и заработать бабла, и сгонять на побывку домой. Я делал вид, что не слышу, хотя про себя кипятился (чтоб тебя гамадрил отымел!), разговаривал исключительно с Луиджи, неожиданно для себя откапывая в памяти всякие штуки, которые, я думал, уж давно забыл — названия деревьев, например, — аргентинские, конечно, то есть, не буквально такие, как мы проезжали, но очень похожие. Обычно я так не блещу в разговоре, а тут заблистал, так что Луиджи катался от смеха, и даже наши водители прыскали время от времени, мы проезжали деревья, похожие на аргентинские, в атмосфере весёлого товарищества (не считая, конечно, Жан-Пьера, француза, который набычивался всё сильней), пока деревья не кончились, сменившись относительно голой местностью с высокой жёсткой травой и каким-то чахлым кустарником, где тишина лишь изредка нарушалась криком одинокой птицы. Птица слала свои позывные, но никто не откликался, и тут мы с Луиджи слегка приуныли, но мы приближались к цели своего путешествия, и надо было теперь уже ехать вперёд.

Сразу как завиднелась деревня, послышались выстрелы. Всё это произошло очень быстро, стреляющих мы не увидели, сам обстрел продолжался не больше минуты, но когда мы вырулили туда, где, собственно, начинался Блек Крик, мой Друг Луиджи был убит, а проводник ранен в руку, хлестала кровища, повар из центра тихонько стонал, спрятавшись под передним пассажирским сиденьем.

Мы тоже инстинктивно повалились на пол.

Хорошо помню, что я пытался оживить Луиджи, делал ему искусственное дыхание, дышал изо рта в рот, массировал область над сердцем, пока француз не тронул меня за плечо и не указал трясущимся, замусоленным пальцем на дырку размером с маслину в левом виске Луиджи. Когда я понял, что Луиджи мёртв, выстрелы были уже не слышны, шелест шин и отлетавшие в стороны камешки на дороге, ведущей в деревню, были единственным раздававшимся звуком во всей округе.

Место, где мы остановились, по-видимому было центральной площадью Блек Крика. Вылезая, проводник сказал, что пойдёт искать семью. Руку он перевязал тряпками, нарванными из собственной рубахи. Перевязал ли он сам или сделал повязку шофёр, я не помню, как и не помню, в какой момент, не могу даже вообразить, будто время для этих двоих вдруг потекло иначе, чем у меня. Проводник ушёл, явно на рокот нашего «шеви» появились четверо, старики, и, не дойдя, остановились под козырьком крыши и без единого слова стали рассматривать нас. Они были очень худые и передвигались, щадя силы, как тяжелобольные, один совершенно нагой вроде воина-крана у Кензи и Рузвельта Джонсона, хотя было ясно, что этот старик никакой уже в поле не воин. Казалось, они, как и мы, спали и только проснулись. Шофёр их видел, но не вылез из-за руля, потел и курил, взглядывая на часы. Спустя какое-то время он открыл дверцу и сделал знак старикам, они сделали ответный знак, не вылезая из своего убежища, тогда вышел и стал изучать мотор. Потоптавшись достаточно, подошёл и принялся что-то нам толковать, как будто хозяевами машины были мы, а не он. В кратком изложении, он сообщал, что передок сплошь изрешечен выстрелами. Француз пожал плечами и подвинул Луиджи, чтоб сесть рядом с ним. Мне показалось, что у него приступ астмы, хотя он держался спокойно. Мысленно я сказал ему спасибо, поскольку ничего нет гаже француза, бьющегося в истерике. Мимо прошла девочка-подросток, взглянула на нас на ходу и исчезла в одном из проулков, расходящихся от площади. С её исчезновением установилась уже полная тишина, и, только максимально напрягая слух, можно было расслышать нечто вроде вибрации солнца на крыше нашего автомобиля. Не пробегало ни малейшего ветерка.

Всё, пиздец нам, сказал француз. Сказал вполне доброжелательно, так что я обратил его внимание на то, что выстрелы давно прекратились, и, судя по всему, нас обстреляла жалкая горстка бандитов, испуганных не меньше, чем мы. Хуй, сказал француз, в этой деревне никого нет. Только тут я осознал, что значит совершенно пустая площадь, и