Дикие сыщики - Роберто Боланьо

я даже не смог бы сказать, почему именно ненавистны — может быть, потому что во тьме этих двух цеховых помещений я потерял своё место? Я потерялся на местности, потерялся в стране, на континенте, который совсем не знаю, на планете, тоже похожей на длинный и незнакомый мне цех. Может быть, потому что я должен был выспаться, а уснуть не мог. Я нащупал стену, сел на пол, раскрыл пошире глаза, чтоб рассмотреть хоть что-нибудь, и не смог. Тогда я свернулся на полу, закрыл глаза и принялся молиться (Богу, в которого я не верю), чтобы он не дал мне заболеть, завтра тяжёлый переход, и так я уснул.

Когда я проснулся, должно было быть около четырёх утра.

В нескольких метрах от того места, где я находился, разговаривали Белано и Лопес Лобо. Я увидел огонь сигарет и хотел подняться и подойти к ним, чтоб разделить тревогу о том, что нас ждёт в этот день, ради этого я был готов хоть ползком, на коленях, на брюхе, двигаться в сторону призраков, скрытых за голосами и за огоньками их сигарет. Но я этого не сделал. Что-то в их тоне мне помешало, в расположении их теней, то густых, коренастых, враждебных, а то распадающихся и неверных, будто сами тела, которые их отбрасывают, давно перестали существовать.

Поэтому я сдержал свой порыв, сделал вид, что сплю, а сам стал прислушиваться.

Сначала они называли какие-то имена, ничего было не разобрать, голоса их звучали как у заговорщиков или у двух гладиаторов, говорили они тихо-тихо и были согласны почти во всём, хотя певучий голос Белано чаще всего перекрывал голос его собеседника и доносил свои реплики как-то уж очень вызывающе, в лоб. Эти реплики доходили до меня только урывками, будто в огромном доме звук рассеивался или упирался в невидимый экран, так что я половины не слышал: непростительно зваться Лопесом Лобо, как и непростительно зваться Белано, — пойди разберись, вплоть до того, что, может быть, я вообще не расслышал, и говорили о чём-то диаметрально противоположном. Потом они начали что-то ещё, посыпались названия городов, имена женщин, названия книг. Белано сказал: все мы боимся краха. Потом он замолчал, и только тут я заметил, что Лопес Лобо почти ничего не сказал, а Белано несло. Я решил, что они будут спать, приготовился тоже заснуть, тело ломило, я был измочален событиями предыдущего дня. Ровно в этот момент я услышал их голоса.

Первых слов было не слышно, то ли от того, что я лёг по-другому, то ли они ещё больше понизили голос. Я перевернулся. Один из них курил. Я снова разобрал голос Белано. Он говорил, что когда только приехал в Африку, он тоже хотел, чтоб его убили. Рассказал несколько историй про Анголу, которые я уже знал, эти истории более-менее знают все там побывавшие. Потом его перебил голос Лопеса Лобо. Он спросил (его я слышал с абсолютной ясностью), почему тот хотел умереть. Ответ Белано я скорей угадал, чем расслышал, что было нетрудно, так как в каком-то смысле я его знал. Он потерял что-то важное и хотел умереть, вот и всё. Потом я услышал смех Белано и предположил, что он смеётся над тем, что потерял, над своей великой потерей и над собой, а также над тысячей других вещей, которых я не знаю и не хочу знать. Лопес Лобо не засмеялся. По-моему, он сказал что-то вроде «о боже, ну хватит уже», без иных комментариев. Потом оба они замолчали.

Не знаю, сколько прошло времени, но потом я опять услышал голос Лопеса Лобо, который что-то говорил, возможно спрашивал, который час. Который час? Кто-то пошевелился рядом со мной. Кто-то ворочался, не находя успокоения во сне, а тем временем Лопес Лобо произнёс ещё несколько слов, словно опять узнавая, который час, но на этот раз, я уверен, он спрашивал о другом.

Белано сказал четыре утра. В этот момент я окончательно понял, что не засну. И вот тогда Лопес Лобо заговорил, и его речь, лишь изредка прерываясь неразборчивыми вопросами Белано, продолжалась уже до рассвета.

У него было двое детей и жена, как у Белано, как и у всех, дом и книга. Что-то про счастье — конкретно что, я не понял. Какие-то улицы, станции метро, номера телефонов. Как будто он кого-то разыскивал. Молчание. Кашель. Ещё раз: жена и двое детей. Вполне удовлетворительное существование. И всё в этом роде. В юности ярый антифранкист, семидесятые годы, не обделён ни любовью, ни дружбой. Фотографом стал почти случайно. К популярности не стремился, славе значения не придавал. Женился по любви. Как принято выражаться, был счастлив.

Однажды, по чистой случайности, у старшего сына обнаружилось серьёзное заболевание. Живой такой, бойкий парнишка, — сказал Лопес Лобо. Болезнь была редкая, тропического происхождения, и, естественно, Лопес Лобо подумал, что привёз откуда-то вирус и заразил ребёнка. Но когда сделали все анализы, у него самого ничего обнаружено не было. Он проследил, кто ещё из непосредственного окружения ребёнка мог его заразить, всё безрезультатно. Тогда Лопес Лобо попросту спятил.

Они с женой продали дом в Мадриде и переехали жить в США, взяв обоих детей. Ребёнка положили в больницу, всё это оказалось безумно дорого и, как было понятно, надолго, и Лопес Лобо впахивал как сумасшедший, пока жена занималась детьми. Он был в бесконечных разъездах, однако как штык возвращался в Нью-Йорк. Ему то казалось, что ребёнок поправляется и вот-вот одолеет болезнь, то он видел, что всё по-прежнему, если не хуже. Иногда он сидел на стуле и думал о сыновьях — двое, больной и здоровый, играли голова к голове, улыбались, смеялись, а он, Лопес Лобо, смотрел и думал о том, что один из них подлежит истреблению. Жена нашла квартиру на 81-й улице, на Восточной стороне Манхэттена, младший ребёнок пошёл в школу. Однажды, когда Лопес Лобо сидел в Париже в ожидании визы и какую-то арабскую страну, ему позвонили и сказали, что, ребенок плох. Он бросил всё и первым же рейсом улетел в Нью-Йорк. Больница его поразила чудовищно будничным видом. Он понял, что это конец. Ребёнок умер три дня спустя. Он вынужден был заниматься кремацией, так как жена была просто раздавлена горем. До этого места рассказ Лопеса Лобо был более-менее внятен. Дальше отрывочно сыпались образы, фразы, которые я попытаюсь организовать.

То ли в день смерти ребёнка, то ли на следующий день в Нью-Йорк приехали родители жены Лопеса Лобо. В какой-то день все