Дикие сыщики - Роберто Боланьо

26

Эрнесто Гарсиа Грахалес, Университет г. Пачука, Мексика, декабрь 1996 года. При всей моей скромности должен сказать, что я единственный в Мексике, а, по существу, во всём мире, специалист по висцеральному реализму. Если сложится, опубликую книгу. Профессор Рейес Аревало не исключает, что университетское издательство заинтересуется. Понятно, что о самих висцеральных реалистах профессор ничего не знает и, положа руку на сердце, более насущными и востребованными считает такие публикации, как монография по мексиканскому модернизму или аннотированное издание нашего исконно народного пачукского поэта Мануэля Переса Гарабито. Но постепенно мне удалось его убедить, что изучение некоторых кричаще современных аспектов нашей поэзии не лишено определённого академического интереса. Так, глядишь, и Пачука войдёт в XXI век. Да, в этой области я единственный авторитетный учёный, но это мне ничего не даёт. Вполне может быть, я единственный в мире, кого вообще интересует эта проблема. Уж почти никто их не помнит. Многие умерли. О других ничего не известно, просто пропали. Но некоторые продолжают работать. Хасинто Рекена, например, занимается кинокритикой и руководит киноклубом в Пачуке. Своим интересом к этой группе я обязан ему.

Мария Фонт живёт в Мехико. Замуж не вышла. Пишет, но не публикует. Эрнесто Сан-Эпифанио умер. Хочитл Гарсиа работает в журналах и воскресных приложениях столичной прессы. Мне кажется, стихи она уже не пишет. Путь Рафаэля Барриоса затерялся в Соединённых Штатах. Жив ли он, неизвестно. Анхелика Фонт недавно издала свой второй сборник, там всего страниц тридцать, не больше, книжка неплохая и издана элегантно. Дивношкурый умер. Панчо Родригес умер. Эмма Мендес покончила с собой. Монтесума Родригес ушёл в политику. Насколько я слышал, Фелипе Мюллер живёт в Барселоне, женат, имеет ребёнка, всё у него хорошо, иногда ему удаётся пристроить что-то в печать по знакомству. Улисес Лима всё ещё живёт в Мехико. Я встречался с ним в прошлом году, когда ездил в отпуск. Это зрелище. Скажу откровенно, я испугался. Называл меня «сеньор профессор». Я сказал, дескать, чувак, я моложе, чем ты, как ты можешь вообще называть меня на вы! Как вам удобней, профессор, ответил он. Да… Улисес… Про Артуро Белано я ничего не слышал. Нет, Белано я лично не знал. И не только его. Я не был знаком ни с Мюллером, ни с Панчо Родригесом, ни с Дивношкурым. Рафаэля Барриоса я тоже не знал. Хуан Гарсиа Мадеро? Нет, не знакомо. Но в группу он не входил, это точно. Абсолютно уверен. Я всё же единственный специалист, уж такие-то вещи я знаю. Все они были очень молодые. У меня всё собрано — журналы, памфлеты, другие материалы, которых сегодня уже не разыщешь. Там был один семнадцатилетний парнишка, но звали его не Гарсиа Мадеро. Его… сейчас вспомню… звали его Бустаманте. За его именем вышло только одно стихотворение в самиздатовском журнале в Мехико, он и был-то всего в двадцати ксерокопиях, первый номер, один только первый и вышел. Он тоже не мексиканец — чилиец, как Белано и Мюллер, родители их поуезжали из Чили. Нет, насколько я знаю, Бустаманте больше не пишет. Но к группе он принадлежал. Висцеральные реалисты города Мехико. Конечно, потому что была и другая группа висцеральных реалистов, где-то в двадцатые годы, реальные висцералисты северного региона страны. Вы этого не знали? Ну да. Правда, от этих вообще не осталось никаких письменных документов. Нет, не совпадение. Скорее дань памяти. Эмблема. Связь. Кто знает. Во всяком случае, я предпочитаю не углубляться в такие лабиринты. Я пользуюсь имеющимися материалами, а выводы пусть делают сами читатели и другие учёные. Я уверен, книжонка пойдёт хорошо. В любом случае, надо же как-то осовременить Пачуку.

Амадео Сальватьерра, ул. Венесуэлы, рядом с Дворцом инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Кроме меня, все забыли о ней, ребята, — сказал я, — Теперь мы уже старые, думать нам мало о чём приходится, может, сейчас кто-нибудь нет-нет да припомнит, а тогда все забыли сначала о ней, а потом о себе — так всегда происходит, когда забываешь друзей. А я не забыл. Или так мне сегодня кажется. Я сохранил воспоминание вместе с журналом. Может, к этому шла моя жизнь. Как большинство, я ушёл от поэзии. Как тысячи мексиканцев, я к ней повернулся спиной. Для меня, как для других сотен тысяч моих соотечественников, настал момент перестать писать и читать стихи. Жизнь повернулась такими угрюмыми сторонами, как и представить себе невозможно. Я брался за всё, делал всё, что умею. В конце концов сделался писарем с площади Санто-Доминго — сидя под портиком, перемарать неразборчивую бумажонку. Работа не хуже других. Лучше многого, чем занимаются люди и чем занимался я сам, хотя целыми днями я словно прикован к машинке. К перу и бумаге. Работа что надо. Бывают свои развлечения. Пишешь любовные письма, ходатайства о пересмотре, исковые заявления, просьбы назначить пособие, тысячи разных прошений по тюрьмам республики. Остаётся время перекинуться словом с коллегами, ныне уже вымирающей писарской братией, а то и приобщиться к новейшим чудесам нашей литературы. Мексиканская поэзия безнадёжна: на днях я читал, что один утончённый поэт искренне считает, что «пенсиль флоридо» — это не подвесные сады, не цветущие парки, a pencil, цветной карандаш. Вы-то помните этимологию слова, или я вас озадачил? Ребята переглянулись и вроде кивнули, но так, что можно было понять и да и нет. О Сесарии не доходило вестей. В забегаловке разговорился с одним стариком из Соноры, оказалось, он знает все эти места — Эрмосильо, Кананею, Ногалес, — и я спросил, слышно ли там что-нибудь про Сесарию Тинахеро. Он сказал нет. Старик явно решил, что я интересуюсь судьбой кого-то из близких, родных — жены, сестры, дочери. Когда я это понял, задумался, кто она мне, и как мало мы, в сущности, знали друг друга. Наверное, тут я и стал забывать. И вот вы теперь говорите, что Маплес Арсе вам о ней рассказал. Или Лист, или Аркелес, неважно. Вот я спрашивал, кто дал мой адрес — Лист, Аркелес, Мануэль, — а какая теперь уже разница? Ребята взглянули, а, может быть, и не взглянули, снаружи давно занялось новое утро, и с улицы Венесуэлы волнами шли звуки, и тут я заметил, что один из гостей заснул на диване, хотя сидит прямо, как струнка, другой же листает журнал с Сесарией, но тоже как во сне. Тогда я сказал, ну что же, ребята, похоже, уже рассвело,