Дикие сыщики - Роберто Боланьо

— А ещё вот, хиазм?

— Что? — снова спросила Лупе.

Не закрывая глаз и продолжая видеть их всех, я в то же время видел автомобиль, как стрела несущийся прочь из Мехико. Мне казалось, что мы летим, а не едем.

— Так что же такое сатурнийский размер? — спросил Лима.

— Это легко. Размер в латинской поэзии. Только есть разные мнения. Одни утверждают, что силлабический, другие — что тонический. В первой гипотезе получается двустопный каталектический ямб, итифаллический размер, хотя возможны и другие варианты. Если принять тоническую версию, то получается строка из двух частей, первой половине три ударения, во второй два.

— Кто из поэтов писал сатурнийским стихом? — спросил Белано.

— Ливий Андроник и Невий. Религиозные гимны и эпитафии.

— Сколько ты всего знаешь, — сказала Лупе.

— Действительно, без дураков, — сказал Белано.

У меня снова вырвался смех. Вырвался и тут же улетел в окошко. Ну да, подумали, чего ещё можно ждать от сиротки? — Это только хорошая память. Я просто запоминаю определения и всё.

— Ты нам не сказал, что такое хиазм.

— Хиазм, хиазм, хиазм… Вот оно. Хиазм состоит в изменении порядка элементов последовательности при повторном перечислении.

Стояла ночь. Ночь первого января. Ночь на второе января. Я посмотрел назад, и, как мне показалось, никто за нами не ехал.

— Ну хорошо, — сказал я. — А как вам такое — процелеузматический?

— Ну это уж ты придумал, Гарсиа Мадеро, — сказал Белано.

— Отнюдь. Классический размер из четырёх коротких слогов без определённого ритма, и в этом качестве может рассматриваться как простая фигура поэтической метрики. А что такое молоссы?

— И ты будешь утверждать, что это ты не придумал? — возмутился Белано.

— Да ничего подобного! Тоже классический размер, только три длинных слога на шесть ударов. Икт может приходиться на первый и третий слог или только на второй. Чтобы получился полноценный размер, он должен сочетаться с другими.

— Икт? — удивился Белано. — Это что?

Лима открыл было рот и снова закрыл.

— Икт — это ритмическое ударение, пульсация стиха. Здесь надо вспомнить про арс, то есть сильную долю в римской метрике, именно ту, на которую падает икт, но продолжим с вопросами. Давайте я вам теперь что-нибудь лёгкое, что все знают. Что такое двусложник?

— Размер в два слога, — сказал Белано.

— Отлично, давно пора, — сказал я. — Два слога. Редчайшая вещь, а в испанской метрике — строка, короче которой уже невозможно. Почти всегда встречается в сочетании с другими размерами. А теперь посложнее. Что такое асклепиадий?

— Понятия не имею, — отозвался Белано.

— Асклепиадий? — переспросил Лима.

— Асклепиадий, от Асклепиада Самосского, он из поэтов использовал этот стих чаще всех, хотя встречается и у Сафо, и у Алкея. Он существует в двух формах: малый асклепиадов стих, представляющий собой двенадцать слогов, распределённых по шесть на две эолических части, в первой спондей, дактиль и длинный слог, во второй — дактиль и каталектический трохей-диподия, то есть сочетание двухсложных стоп в одной. А вот большой асклепиадов стих — это стих, состоящий из шестнадцати слогов за счёт вставки между двумя эолическими частями дактилической каталектической диподии in syllabam.

Мы начали выезжать из Мехико. Гнали со скоростью больше ста двадцати.

— Что такое эпаналепсис?

— Да кто ж его знает, — откликнулись мои друзья.

Наш автомобиль проезжал по тёмным проспектам, кварталам без единого фонаря, по улицам, где было видно лишь детей и женщин. Потом мы оказались в квартале, где еще праздновали Новый год. Белано и Лима вглядывались вдаль. Лупе прижалась головой к стеклу. Мне показалось, заснула.

— А что такое эпанадиплос? — Никто не ответил. — Синтаксическая фигура, состоящая в повторе первого слова в конце фразы. Например, «король умер, да здравствует король».

На какое-то время я замолчал, глядя в окна машины. Мне показалось, что Лима плутает, не зная пути, но по крайней мере за нами никто не гнался.

— Валяй дальше, — сказал Белано. — Вдруг попадётся такое, что мы знаем.

— Ну хорошо, катахреза, — сказал я.

— Это я знал, но забыл, — сказал Лима.

— Это метафора, которая настолько вошла в повседневный обиход, что уже не воспринимается как метафора. Например: игольное ушко, горлышко бутылки. А архилохея?

— Вот я как раз знаю! — обрадовался Белано, — Думаю, даже уверен, что это строфа, которой писал Архилох!

— Великий поэт, — откомментировал Лима.

— Да, но в чём она состоит? — продолжал настаивать я.

— Этого я не знаю. Могу прочитать стихотворение Архилоха, но в чём состоит строфа, не знаю, — признался Белано.

Пришлось сообщить, что архилохея — это строфа, состоящая из двух стихов (двух двустиший), которые могут иметь разную структуру. Первый вид — дактилический каталектический гекзаметр, а дальше идёт дактилический триметр in syllabam. Второй вид… Но тут я стал засыпать и стал воспринимать свой собственный голос, звучащий в «импале», как бы со стороны: ямбический диметр, дактилический тетраметр, трохеический диметр… А потом услышал, как Белано читает:

Сердце, сердце! Грозным строем встали беды пред тобой.

Ободрись и встреть их грудью, и ударим на врагов!

Пусть везде кругом засады — твердо стой, не трепещи.

Победишь — своей победы напоказ не выставляй,

Победят — не огорчайся, запершись в дому, не плачь.

В меру радуйся удаче, в меру в бедствиях горюй.

Познавай тот ритм, что в жизни человеческой сокрыт.[129]

Тогда я с усилием открыл глаза, а Лима спросил, чьи это стихи — Архилоха? «Симон», — ответил Белано, а Лима заметил: великий поэт, офигенный. Потом Белано повернулся к Лупе и рассказал (как будто ей не до лампочки), кто такой Архилох Паросский, поэт и наёмный воин, живший в Греции около 650-го года до нашей эры. Лупе в ответ промолчала, что с её стороны было как нельзя умней. Потом я задремал, прислонившись головой к окну, и сквозь сон слушал, как Белано и Лима обсуждают поэта, бежавшего с поля боя, бросив свой щит, и поющего, что в таком спасении собственной жизни нет позора и бесчестья, а, даже наоборот, есть своё величие. Тем временем мне начал сниться сон — кто-то шёл по бранному полю, усеянному костями, человек без лица. Во всяком случае, мне лица было не видно, поскольку я смотрел издалека. Я стоял под холмом, и в долине не было воздуха. Человек был голый, с длинными волосами, и сначала я думал, что это наверное Архилох, но на самом деле это мог быть кто угодно. Когда я открыл глаза, вокруг стоила ночь. Мехико остался далеко позади.

— Где мы? — спросил я.

— На шоссе в Керетаро, — сказал Лима.