Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Я выбрался наружу и обильно помочился на ближайшую стену. Потом подошёл к машине, бросил взгляд на мотор и убедился, что ничто не помешает нам убраться тем же путём, каким мы приехали. Сфотографировал бедного Луиджи. Француз и шофёр смотрели, ничего не говоря. Потом Жан-Пьер, словно всё хорошенько обдумав, попросил меня сфотографировать и его. Я не заставил себя долго упрашивать. Я сфотографировал и его, и шофёра, а потом попросил шофёра сфотографировать меня с Луиджи, затем попросил Жан-Пьера, но тот отказался, добавив, что я опупел, что он было совсем уже начал ко мне относиться как к человеку, а после такого опять меня знать не желает. По-моему, он очень обиделся. Хотя обидеться должен был я. Потом мы оба залезли в машину, Жан-Пьер рядом с шофёром, я рядом с Луиджи. Мы просидели так минимум час. Неоднократно то я, то Жан-Пьер предлагали оставить в деревне нашего повара и дуть отсюда, но шофёр оставался глух к нашим доводам.

Мы ждали так долго, что в какой-то момент я, кажется, задремал. Сон был кратковременный и неглубокий, но, тем не менее, сон. По-моему, мне снился Луиджи и чудовищная зубная боль. Во сне зубная боль была хуже, чем знание о том, что Луиджи убит. Когда я проснулся, купаясь в поту, я увидел, что Жан-Пьер тоже спит, склонив голову на плечо шофёру, пока тот курил с ружьём на коленях, глядя прямо перед собой, в смертно-жёлтую плоскость всеми покинутой площади.

Наконец, появился наш проводник.

Рядом с ним шла измождённая женщина, которую поначалу мы приняли за его мать, но, оказалось, жена, она вела мальчика лет восьми в красной рубашке и синих коротких штанишках. Луиджи придётся оставить здесь, — сказал Жан-Пьер, — места на всех не хватит. Началось обсуждение. Проводник и шофёр согласились с Жан-Пьером, и мне пришлось уступить. Я перевесил камеры Луиджи себе на шею и выгреб содержимое его карманов. Вместе с шофёром мы выгрузили его из машины и положили в тени под какой-то плетень. Жена проводника сказала что-то на своём языке, это первый раз она заговорила, Жан-Пьер повернулся к ней и попросил повара перевести. Сначала тому не хотелось, потом он сказал, что, жена говорит, надо внести покойного в дом. Зачем? — спросили мы в один голос с Жан-Пьером. Женщина, хоть и полурастерзанная, сохраняла поистине королевское достоинство и спокойствие, или так нам в тот момент показалось. Потому что там его съедят собаки, сказала она, указав на труп пальцем. Мы с Жан-Пьером переглянулись и рассмеялись собственной глупости: ну конечно, как нам самим в голову не пришло, столь простая нормальная вещь. Мы снова подняли тело, шофёр выбрал самую хлипкую дверь, несколько раз пнул ногой, мы внесли труп Луиджи, там был земляной пол и циновки, нагромождение пустых картонных коробок и такая вонь, что мы сложили скорей итальянца и выбежали со всех ног.

Когда водитель завёл «шевроле», все подпрыгнули, за исключением стариков, которые так и ютились под соломенной крышей. Куда мы поедем? — спросил Жан-Пьер. Шофёр сделал неопределённый жест, означавший то ли «не лезьте под руку», то ли «откуда я знаю». Поедем по другой дороге, — сказал проводник. Только тогда я обратил внимание на ребёнка: он спал, обхватив отца за ноги. Поедем туда, куда они скажут, — сказал я Жан-Пьеру.

Какое-то время мы ехали по пустым улицам селения. С площади по прямой улице, затем свернули налево, мы двигались медленно-медленно, почти задевая стены домов, свисающую с крыш солому, пока не оказались на утрамбованной площадке, откуда виднелся огромный цинковый одноэтажный ангар, явно промышленного назначения, с надписью по фронтону «CE-RE-РА, Ltd.» большими красными буквами, а пониже: «Фабрика детских игрушек, Блек Крик — Браунсвилл». Этот поганый посёлок не Блек Крик! — вскричал Жан-Пьер. — Это Браунсвилл! Не сводя глаз с ангара, я, проводник и шофёр объяснили, что он ошибается. Это Блек Крик. Браунсвилл немного к востоку. Жан-Пьер с непонятным упорством твердил, что его завезли в Браунсвилл вместо Блек Крика, так не договаривались. Автомобиль пересёк площадку и выехал на дорогу, которая шла густым лесом. Вот теперь мы действительно в Африке, сказал я Жан-Пьеру, безуспешно пытаясь поднять настроение, Всё, на что тот был способен — обронить несуразную фразу в адрес игрушечной фабрики, которую мы только что проехали.

Путешествие продлилось не больше пятнадцати минут. За это время мы останавливались три раза, и шофёр говорил, что мотор дотянет не дальше Браунсвилла, и то если повезёт. Браунсвилл, как мы вскорости убедились, представлял собой тридцать домов на ровном месте. Мы оказались в посёлке, один за другим преодолев четыре голых холма. Как и Блек Крик, он был пуст. Наш автомобиль со словом «пресса» на лобовом стекле привлёк к себе внимание единственных обитателей, которые принялись махать от порога деревянного дома, удлинённого как производственный цех, самого большого в селении. В дверях появились два вооружённых персонажа и стали орать. Машина остановилась в пятидесяти метрах, проводник и шофёр вышли на переговоры. Пока они шли к дому, помню, Жан-Пьер мне сказал: если что, бежим в лес, там укроемся. Я спросил у женщины, кто эти люди. Она сказала: мандинго. Ребёнок спал, положив голову ей на колени, изо рта текла слюнка. Я сказал Жан-Пьеру, что теоретически это свои. Француз отвечал саркастически, но я заметил, как у него физически расправляется каждая складка, и расслабление разливается по лицу, как что-то жидкое. Вспоминая об этом, я чувствую себя ужасно, но тогда я был спокоен. Проводник и шофёр смеялись с незнакомцами. Из «цеха» подошли еще трое, тоже вооружённые до зубов, они встали и смотрели на нас, пока проводник с шофёром возвращались к машине в сопровождении первых двоих. Раздались далёкие выстрелы, мы с Жан-Пьером пригнули головы. Потом я поднялся и вышел из машины здороваться, один негр мне ответил, другой, поднимавший капот, даже не взглянул, а погрузился в созерцание нашего безнадёжно сдохшего мотора, тогда я подумал, что нас не убьют, взглянул в сторону длинного дома и увидел шестерых-семерых вооружённых людей, среди них двое белых, которые двигались к нам.

Бородатый, две камеры через плечо, явно один из наших, но в этот момент он был ещё далеко, и я, хоть и сразу же вычислил его как коллегу, не оценил по достоинству, кто он такой — имя его, мировую известность в нашей профессии, не раз виденные мной работы, — я не знал его ни в лицо, ни даже по фотографиям. Второй был Артуро Белано.