Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

повесил у печки плащ-палатку, гимнастёрку, штаны. С портянок капало – хоть выжимай. Их я тоже разложил для просушки. Тянуть дольше не было сил – я босиком прошлёпал по холодному полу к столу. Не иначе, как письмо от Муслимы. Её весточки для меня – настоящее счастье. Люблю читать их не спеша, чтобы продлить удовольствие, а потом вытянуться на койке, закрыть глаза и погрузиться в мечты!.. Но письмо было не от Муслимы, а из дома. Крупный чёткий почерк сестры я узнал сразу, едва взглянув на конверт.

В начале письма, как всегда, длинная вереница приветов – от себя, от мамы, от родных и близких. И Муниру здесь были приветы. Потом я узнал, что все живы и здоровы. И только после всего этого сестра сообщила, что на отца пришла похоронка.

Я был ещё дома, когда мы узнали о гибели отца – написали его фронтовые товарищи. Но официального извещения не получали, и в душе теплилась надежда: вдруг отец жив. Так уж устроен человек. Он надеется и ждёт даже тогда, когда и ждать-то, вроде, нечего. Теперь всё, надежды больше нет… Мне чудится, будто я слышу, как сдержанно плачет мама.

В тылу я как-то легче пережил это известие, возможно, потому, что плохо представлял себе, какая она, смерть. В горле резко перехватило. Отчего-то вспомнилась деревня, в которой мы были сегодня, печально мокнущая под дождём, тёмная, спалённая наполовину. Безысходностью и скорбью веяло от неё. Я зябко передёрнул плечами. Подумалось: вот что несёт с собой фашизм… Сколько людей, здоровых, молодых, я вижу бездыханными, но отца до сегодняшнего дня не мог представить мёртвым. Нет, говорил я себе, что-то здесь не так, ошиблись, напутали где-то. На душе было горько. Большая печаль вытеснила все другие чувства, остатки надежды.

Я зажмурился. Взору тотчас явилась печь в котельной родного дома. Огня в ней так много, что, кажется, хватит спалить всё чёрное логово фашистов. Вон как он рвётся, мечется в бешеном вихре, как ревёт, как воет.

Вернулся Панкратов. Разведчики спали, а я, задумавшись, сидел возле стола. Ребята вокруг участливые. Они, наверное, подходили, спрашивали, что случилось, и не получили ответа. Панкратов снял плащ-палатку и подсел ко мне, обнял за плечи. Так мы просидели долго. Он показал глазами на конверт:

– Что, плохие вести?

– Да, похоронка на отца пришла. Теперь надеяться не на что.

Панкратов не стал утешать, сетовать на чёрные времена, когда в каждый почти дом приходят похоронки, знал: от таких слов легче не будет. Солдат не утешится, пока не зарядит свой автомат горем и не выстрелит им во врага. Только тогда на душе у него полегчает.

Мы легли рядом, и оба не могли уснуть. Я видел доброе, невозмутимое лицо отца возле печи. Люди, сотни людей, входивших в тёплое, приветливое помещение школы, думали ли они об отце, самом обыкновенном человеке, истопнике? Скромный, незаметный, он бескорыстно дарил людям тепло.

Усталость сделала своё – я забылся сном. Но мне казалось, что ещё толком и глаза закрыть не успел, как кто-то срывающимся голосом закричал:

– Тревога!

Оказалось: рота гитлеровцев проникла к нам в тыл и окружила штаб. Все, кто был при нём, – офицеры, писари, часовые и находившиеся поблизости бойцы – открыли по противнику огонь. Разведчиков подняли по тревоге, но к штабу уже нельзя было пробиться.

– За мной! – крикнул я товарищам, и мы набросились на фашистов с тыла.

Со стороны вражеской обороны послышались мощные пулемётные очереди: немец пытался поддержать своих огнём. Загрохотали танки, но наша пехота тут же подожгла их. В предутренней мгле различались чёрные клубы дыма.

Наше положение было критическое. Но недаром говорится, смелость – это половина счастья. Мы действовали так решительно и дерзко, что вызвали в рядах фашистов переполох. Наши ребята громили их налево и направо. Тем временем, собравшись с духом, пошли в атаку и штабники. Рукопашная продолжалась недолго, фашисты скоро перестали оказывать сопротивление. Остановившись, я вдруг увидел: врагов больше нет, есть одни раненые. Один капрал, попавшись в плен, после с ужасом рассказывал о каком-то невиданной силы богатыре, который, как чёрная молния, врезался в их строй и разметал его. Он один якобы перебил десятки солдат.

Узнав об этом от товарищей, я сказал:

– Жаль, что сам он не попался мне под руку. Вот бы и испытал на собственной шкуре, что это за молния такая.

Не знал я, что в жарком бою Панкратов неотступно следовал за мной, прикрывая меня. Сам он ни словом об этом не обмолвился, а когда услышал разговоры других, сказал просто:

– Ничего, мы свои люди – сочтёмся.

Я видел, как светились при этом его добрые глаза.

6

Некоторый спад напряжения в боях под Москвой оказался явлением временным. Гитлеровское командование собирало силы, подтягивало резервы. А это означало, что в ближайшее время следует ждать нового наступления. Гитлеровцы решили взять Москву любой ценой, ибо это была единственная возможность вернуть себе славу «непобедимой» армии. Они готовы были положить на карту всё.

А мы должны выстоять.

Седьмого ноября в Москве на Красной площади состоялся большой военный парад. Политрук рассказал нам об этом в тот же день.

– Враг думает, что мы при последнем издыхании. Каково ему будет услышать о параде на Красной площади? Красная Армия, которую он считает погибшей, торжественно марширует в своей столице, и все видят её мощь!

В штабе группы армий «Центр» Гитлер высказался в таком духе: Москву, мол, надо опоясать плотным кольцом, чтобы ни одна душа не могла выбраться, будь то мужчина, женщина или ребёнок. Потом, возведя грандиозные сооружения, утопить её вместе с пригородами в воде. На том месте, где теперь стоит Москва, должно плескаться огромное море, которое навсегда скроет русскую столицу от цивилизованного мира.

Второе «генеральное» наступление немецко-фашистских войск на Москву началось в середине ноября. Шестнадцатого ноября гитлеровцы атаковали части 16-й армии, которая обороняла район Волоколамска. Советские воины оказали яростное сопротивление. В тот же день правое крыло нашей армии перешло в контрнаступление.

Когда эти непрекращающиеся бои немного утихли, мы отправились в разведку. Возвращаясь, на опушке леса встретили старушку, которая чем-то напоминала маму. Разговаривая с нами, она тоже не сводила с меня глаз.

– Мой младшенький вроде тебя был, – сказала она, – такой же широкий в кости. В сороковом взяли его в Красную Армию. Пока войны не было, писал аккуратно. А теперь не знаю, жив ли. Не догадывается, небось, какие муки мы здесь терпим. Знал бы, не утерпел, пришёл бы. Хороший