Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

провожала Муслима. Ага, вот он. То ли на этот раз лицо его было по-другому освещено, то ли я вгляделся внимательней, только я узнал этого человека. Это же преподаватель совпартшколы, муж старшей сестры Муслимы! На голове у него всегда шапка русых кудрей, а теперь обрит наголо. И одежда непривычная. Когда был внизу, мама сказала:

– Пойдём, сынок, домой. Вечерком, может, ещё наведаешься, отцу горяченького снесёшь.

– Ладно, мама. Вы идите пока, я мигом догоню. – И бросился разыскивать Муслиму.

Они стояли у самых ворот. Муслима поддерживала седеющую женщину под руку. Возле них никого не было. Наверное, разошлись по домам.

– А я видел мужа твоей сестры, – сообщил я Муслиме.

– Где? – встрепенулась её спутница.

– С забора. Он там, во дворе.

Женщина принялась дотошно выспрашивать, как там за забором, словно речь шла не о дворе, что находится рядом, а о неведомой заморской стране. Это меня немного смешило. Муслима подмигнула мне незаметно и спросила:

– А что ты здесь делаешь, Малик?

Я понял, что она приметила меня давно, но не хотела, чтобы её спутница догадалась об этом.

– Мы отца провожали, – сказал я, потупясь.

– Так вашего отца тоже взяли? – подхватила женщина. – Наверное, ему, бедняге, ох как нелегко было с вами расставаться. А у нас сноха в роддоме лежит, проводить мужа не смогла. Ребёночка в окошке только и видел. Что поделаешь, всем нам теперь потребуется очень много терпения.

Муслима смотрела на меня печально, в глазах у неё были слёзы. Чтобы не расплакаться, она не стала меня ни о чём спрашивать. Зато пожилая женщина оказалась слишком уж разговорчивой.

– А ты что же, сынок, – поинтересовалась она, – с нашей Муслимой учишься?

Муслима кивнула мне.

– Да, апа, – соврал я.

– Ах, злодей Гитлер, – всхлипнула вдруг женщина, – чтоб провалиться ему, проклятому! Сколько отцов у деток отнял, сколько матерей без милых сыночков оставил. Накажи его, о аллах, не посылай ему удачи!

4

А теперь я и сам фронтовик. Как-то уж очень быстро свыкся с новой жизнью. Не было у меня и моих сверстников времени ни обучаться подолгу, ни привыкать, да мы как будто не особенно-то и страдали от этого. Скоро и вовсе чувствовали себя так, словно родились в шинелях и пилотках. И язык армии, командиров казался родным, единственным языком. Сапёрно-минёрное дело тоже стало кровным, своим. Может, поначалу всё выглядело иначе, но я рассказываю так, как помню. Есть у молодости удивительное свойство: жизнь она воспринимает по-своему, удостаивая внимания лишь то, что кажется ей нужным и интересным. Вот и я военную жизнь воспринимал как игру, как испытание на выдержку, что ли, будто выполнял задание комсомола или Осоавиахима.

Уже три-четыре недели бои идут день и ночь. Мы потеряли счёт времени. Не знаю, когда ели в последний раз, когда отдыхали. Всё стреляем, ходим в атаки, отступаем; кругом горят леса, с корнями выворачиваются деревья, в небо летят земля и глина. У нас на глазах гибнут города и сёла. А мы зарываем всё новые и новые мины.

Танковые тараны гитлеровцев, как острый нож, режут нашу оборону на части. Отступая, мы минируем за собой дороги. Иногда на них подрываются танки, автомашины, а чаще враг идёт обходными путями. Война ожесточается день ото дня.

Бывает, что некогда в руки газету взять. А между тем «Правда» обращалась со всех страниц к нам, фронтовикам. Пользуясь короткими передышками, политруки и агитаторы зачитывали нам это обращение. Нас просили до конца быть верными присяге. Слушая, я повторял про себя слова священной солдатской клятвы. Задерживая врага на один день и даже на один час, мы приносили Родине неоценимую пользу.

Примерно в середине октября был создан Калининский фронт. Это несколько облегчило положение нашего Западного фронта, позволило собрать основные силы на Можайском, Малоярославецком и Калужском направлениях. Вскоре и здесь завязались кровопролитные битвы.

16-я армия охраняла подступы к городу Малоярославец. Фашисты пытались смять нас, но у них ничего не получилось. За семь дней боёв наши части уничтожили около восемнадцати танков противника, а также очень много пехотинцев. Однако Волоколамск пришлось оставить – фашисты дополнительно ввели в бой большие силы. При свете звёзд мы закладывали на переднем крае мины, рыли траншеи. В горле першило от сухости. Но воды не было. Никогда не думал, что вкусней обыкновенной холодной воды нет ничего на свете!

В последующие дни напряжение войны не только не спало, а напротив, увеличилось, зато к тому времени изменились мы сами. Сказать, что привыкли, было бы неверно, потому что к войне привыкнуть невозможно. Как, скажите, привыкнуть к тому, что верный твой друг, боевой товарищ, с которым ты только что шёл в атаку и громил врага, лежит бездыханный на земле, раскинув руки, словно обнимая её? Вон, летящая с пронзительным воем мина опять несёт кому-то гибель. А мины, которые мы закладываем своими руками? На них подрываются немецкие танки и солдаты, взлетают на воздух мосты. Мы радуемся, видя результаты своих усилий. Но если вдуматься, разве не страшно это? Такова работа минёра. Я вспоминаю пламя в топке отца. Так вот что способен натворить огонь, если дать ему волю!

Итак, я – бывалый воин, всякое повидавший на войне, и могу оценивать то, что вижу, приглядываясь к войне как бы со стороны. Поэтому мне трудно сдержать усмешку, когда политрук или командир начинают хвалить меня, как какого-нибудь старательного мальчика в школе, – смотрите, мол, как мужают наши бойцы. Давно ли Газимов был совсем «зелёным»? А теперь он – бесстрашный воин, и любое задание ему по плечу. Особенно любят ставить меня в пример новобранцам.

И вот настал день, когда меня, Мунира, Панкратова перевели в разведгруппу отдельного сапёрного батальона. А разведка, в какой бы части она ни была, – это уже совсем другое дело. Туда, особенно в жаркое время, берут только самых испытанных и отважных.

Порой после жестоких схваток под сильным натиском противника мы отходим, но лишь на несколько сот метров, в крайности, на один-два километра. Дальше нельзя, как бы ни было трудно, как ни велики потери, ведь за нами стояла Москва! Врагу не видать её как своих ушей. Это клятва всех нас, советских воинов, Родине.

Да, мы отступали, но только затем, чтобы на другой же день или той же ночью вернуть изъязвлённую осколками и взрывами землю назад, делая для этого невозможное. Иногда крошечная территория по пять-шесть раз переходила из рук в руки, а то и больше. Какая-нибудь незначительная высотка или выжженная деревенька заслоняли