Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

случайного прохожего, чтобы с гиканьем и свистом посыпаться на дорожку, прямо перед его носом. Мы воображали себя ловкими и бесстрашными, как тигры… О, эти забавы! Головы в шишках, лица в синяках и царапинах, матери не успевали чинить нам рубашки. А на другой день вдруг выясняется: кто-то уже успел наябедничать учителям. Нас ведут к директору, стыдят, ругают, убеждают, что пионерам не подобает так вести себя, вызывают в школу родителей. Мама у меня добрая, за всю жизнь пальцем меня не тронула, только плакала, причитая: как же теперь людям в глаза смотреть. Мне было её очень жаль, и два дня я вёл себя смирно. Потом всё начиналось сызнова. Зато отец долго не разговаривал.

– Ты что же, собачий хвост, в разбойники записался? – в досаде бросал он. – Абрек! Молокосос! Я тебе покажу! Марш! – И он отвешивал такую затрещину, что щека всю неделю огнём горела, в школу показаться было неловко.

Говорят, сбесившаяся корова страшней коня. Так и отец. Человек он в общем незлобивый, но уж если разойдётся – то держись! Мне эта его черта знакома с детства, а потому я его побаивался. После взбучки до поры до времени ходишь тише воды, ниже травы, но едва улягутся громы и молнии, опять за своё. День, прожитый без приключений, для мальчишки скучный. И снова всё кончается у директора в кабинете, где уже сидят мама или отец. После уроков домой идти страшно. На разведку посылаю Мунира – узнать, дома отец или нет… Время позднее, не вернуться никак нельзя. Отец, насупившись, сидит за столом…

В последнем классе школы я сильно вытянулся, раздался в плечах, намного обогнав своих сверстников.

– Вот те на! – смеялся отец, когда бывал в хорошем настроении. – Смотри, какие чудеса творит с человеком подвальный воздух! Это, поди, не просто так, мать, небось, дрожжей тебе в суп подсыпает…

С годами как-то само собой случилось, что стал я меньше озорничать, лучше учиться, увлёкся комсомольской работой. Впрочем, нам только кажется, что всё само собой получается, тут, определённо, сказались старания учителей, комсомольцев. К сожалению, не привыкли мы это замечать.

Как я уже говорил, мама работала уборщицей. Вечерами, когда в школе никого не оставалось, я вместе с ней шёл в спортзал. За мной увязывался и Мунир. Мама строго наказывала быть осторожней, ничего не ломать, не портить. Сначала мы самостоятельно начали осваивать гимнастические снаряды, а потом, когда подросли и мало чем отличались от слушателей школы, зачастили прямо на занятия. К волейболу, баскетболу и гимнастике у меня явно были способности. Вращения на турнике лучше меня вообще никто не мог выполнять. Туда я являлся в обычной одежде, пока не упросил родителей купить тренировочный костюм и белые спортсменки.

Как-то раз увидел я в зале тоненькую голубоглазую девчонку с густыми светлыми волосами, спадающими на плечи. В школе работал кто-то из её родственников, не то сестра, не то муж сестры. Девчонка оказалась шустрая, способная, упражнения на турнике выполняла даже лучше, чем я. Авторитет мой пошатнулся.

Иногда она лезла ко мне со своими советами:

– Да не так, Малик, вот как надо.

И начинала легко и ловко раскачиваться на кольцах, я только диву давался, глядя на неё.

Конечно же, мальчишке нелегко признать себя побеждённым, кажется, всё бы сделал, чтобы избежать такого позора, но на девчонку я почему-то не мог сердиться, она будто околдовала меня. Даже Мунир заметил это. С тех пор к месту и не к месту он стал поддразнивать:

– Ну что, Абрек, утёрла тебе нос девчонка? Раз, два – и готов!

Я злюсь, но вида стараюсь не подавать. Однако по моему лицу, наверное, совсем нетрудно догадаться, какая буря у меня внутри. Услышав однажды подтрунивания Мунира, девчонка, чуть покраснев, вступилась за меня:

– Ну какой он Абрек? У него имя есть, правда ведь, Малик?

До того вечера мне было совершенно безразлично, как Мунир ко мне обращается, но после слов Муслимы (а это была она) мне моё имя вдруг показалось необыкновенно привлекательным. Однако странное дело, в ту минуту я ничего не смог ответить ей – ни да, ни нет. И тотчас был наказан за это: почувствовав мою растерянность, девочка неожиданно вздёрнула носик и отвернулась. Я почувствовал себя оскорблённым до глубины души. Обычно меня трудно было вывести из равновесия, а тут я просто не узнавал себя.

С того вечера между нами пробежала кошка. Несколько дней я в одиночестве бродил по парку, засунув руки в карманы и насвистывая. Даже на соседнее кладбище заглядывал. В конце концов, не придумав ничего лучшего, вернулся в спортзал. Увидев меня, Мунир принялся надо мной потешаться:

– Ну, Абрек, выкладывай, что нашёл в оврагах парка! А может, кладбищенские призраки научили тебя уму-разуму? – Рот его растянулся до ушей.

От обиды кровь бросилась в лицо, чесались руки, но я прикинулся, будто не слышу Мунира. Зато к Муслиме стал придираться по всякому поводу. Она оказалась терпеливой и в ответ на мои выходки только смеялась звонко.

– Ты, Малик, совсем не умеешь вредничать, – говорила она, – на тебя сердиться нельзя. Ты как большой ребёнок. Неужели тебе так хочется меня расстроить? Ну скажи, на что ты дуешься, дурачок? Разве нельзя об этом сказать прямо?

– Он бы и сказал, да призраки язык ему прищемили! – подхватил Мунир, подливая масла в огонь.

«Ну, балаболка, ты у меня допрыгаешься! – подумал я, стиснув зубы. – Уж я таких тебе призраков покажу – не рад будешь!»

– Разве ты по кладбищу гуляешь, Малик? Там, наверное, очень грустно, и мысли всякие в голову лезут. Я бы в сад пошла, где людей много.

– Абрек у нас, как лермонтовский Демон, любит по глубоким оврагам бродить.

– Ну это ты зря, Мунир, Демон по оврагам не бродил.

– Защищай его, защищай! Видишь, Абрек уже улыбается!

Мунир нарочно злил меня, я и не думал улыбаться. Я с яростью бью мяч об пол, потом пинаю его изо всех сил. Теперь на меня кричали все, кто был в зале:

– Тише ты, медведь!

– Абрек, не сходи с ума!

Я делаюсь мрачнее прежнего и играю в волейбол со всей отчаянностью, на какую только способен.

Муслима между тем с каждым разом становилась со мной смелее. Вела себя так, словно она не жалкая девчонка, а по меньшей мере ханская дочь!

Прошло несколько недель. Надвигались выпускные экзамены, а я не мог сесть за книги. Муслима, как навязчивая муха, не давала ни минуты покоя. Даже на уроках чудился её смех. Я стал угрюм, рассеян, осунулся даже. Как-то