Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

каждым моим шагом. Это доставляет мне тайную радость, отчитываться перед ней за каждый прожитый день стало потребностью. О, с Муслимой надо держать ухо востро – ни солгать, ни схитрить, ни похвастаться ей нельзя, она непременно тут же обо всём догадается. Не знаю, все ли так любят, или только солдаты, вроде нас, в девятнадцать лет? Как бы то ни было, Муслима – лучистое солнышко в моей солдатской судьбе.

К нам подсел Панкратов. Из сапога у него торчит алюминиевая ложка. Он рыжий, лицо в крупных веснушках, неторопливый, годами старше нас. Мы смотрим на него снизу вверх, ведь он уже воевал и даже был ранен. К нам Панкратов попал после лечения в госпитале. Он любит тихие беседы, не болтлив, держится скромно и просто, говорит, уважая собеседника, доверяя ему. Панкратов – москвич, до войны работал на заводе токарем. В армию пошёл прямо от станка. Воевать начал в конце июня. Он никогда не рассказывает о том, как был ранен, о войне не любит говорить вообще, лишь иногда рассуждает примерно так:

– Немец, он, конечно, силён – у него и танки, и самолёты, случалось, они за людьми на самолётах гонялись. И пехота выступает важно, словно это не люди, а индюки надутые. А всё же бить фрицев можно. Местами наши так трепали их, что только перья летели. Сам видел.

Политрук как-то предложил Панкратову выступить на политзанятиях, но он отказался наотрез, оправдываясь тем, что не умеет говорить на людях. После того случая некоторые стали коситься на Панкратова. Трус, мол. А я понимал его. Чем, в самом деле, ему хвастаться при всех? Тем, что ранен был в самом начале войны? Я бы на его месте тоже помалкивал. Вон один из взвода Мунира очень любит пыль в глаза пускать. А Панкратов, он – человек правильный. Разговоры – что, из них, как известно, каши не сваришь. Военное дело Панкратов знает, в оружии разбирается, в этом он и мне много помогал. Что это за солдат, если оружия как свои пять пальцев не знает! Бросали мы гранаты. Я силой беру, у Панкратова же силы меньше, зато граната его всегда точно ложится у самой черты. А смотреть, как он ползёт, одно удовольствие – ящерицей, всем телом прижимается к земле.

В школе я считался хорошим стрелком, даже призы получал. Но там была малокалиберная винтовка. Когда же стреляю из солдатской, пули иногда, как любит выражаться командир, уходят «за молоком». Да и что такое стрельба по мишени? Игра, не больше. Ты знаешь, что никто тебе не угрожает, целишься спокойно. А в бою совсем не так. Враг не станет дожидаться, пока ты разрядишь в него винтовку. Бывает, ты ещё на курок нажать не успел, как он уж выстрелил…

В любом деле обратись к Панкратову хоть десять раз, он всегда всё терпеливо растолкует, не говорит, как другие: война сама всему научит.

Мне нравится, как он рассказывает про Москву. Если бы я раньше бывал в столице, ходил по её улицам, то, наверное, не слушал его с таким увлечением, разинув рот. О Казани, как бы хорош ни был рассказчик, я слушаю спокойно – там всё мне знакомо. Если верно говорят, то и я подтвердить готов, а привирать начнут, могу и поправить: не заливай-ка, мол, галоши! Про Москву же мне всё интересно, я всему верю, ложь и Москва как-то не укладываются в голове рядом.

Случаются в жизни солдата и тихие дни – когда подразделение находится на отдыхе. Устав ползать по-пластунски, ходить в атаки, крича «ура», мы отлёживаемся где-нибудь на дне оврага в тени. Вот в такие минуты Панкратов и вспоминал о Москве. Говорил тихим голосом, мечтательно, без хвастовства. Для него неважно, веришь ты ему или нет, он и не пытается никого убеждать. Или в тёмной землянке. Ты с товарищами только что вернулся с поста. На улице проливной дождь, шинель совсем мокрая, вешаешь её к печурке. Панкратов, лёжа на спине, заложив руки за голову, заводит неторопливый рассказ.

Тогда, проходя тёмными улицами Москвы, нам с Панкратовым не удалось поговорить, но после я всё же спросил, какими улицами нас вели.

– Я и сам не разобрался, – ответил он просто. – Мне даже показалось, что иду по незнакомому городу. Темно было. Такой Москву я и представить себе не мог.

Помолчав, добавил:

– Конечно, будь немного светлей, я бы обязательно узнал те улицы.

– Мне показалось, что мы шли мимо каких-то башен, – сказал я. – Не Красная ли площадь то была?

– Нет, Красная площадь возле Москвы-реки, а мы по мосту не проходили.

– Эх, одним бы глазком поглядеть!

Панкратов понял, о чём я думал.

– Да, – подхватил он, – я и сам хотел бы перед боем побывать там, ещё разок постоять перед Мавзолеем Ленина.

Послышалась команда строиться. Мы поднялись. Мунир поспешил к своим. А мы с Панкратовым из одного взвода.

На политинформации политрук рассказал нам о неслыханном бахвальстве фюрера, который заявил, что на восточном фронте германская армия готова приступить к «генеральному» наступлению, что до зимних холодов Россия будет сломлена. Для этого, якобы, у них всё предусмотрено.

30 сентября «генеральное» наступление гитлеровцев началось. Правый фланг группы армий «Центр» ударил по нашим войскам на Брянском фронте; на рассвете 2 октября новое соединение немецких армий, входящее в группу «Центр», начало наступление на Западном и Резервном фронтах. Точно так же, как и в начале войны, первыми в бой вступили крупные танковые соединения гитлеровцев и авиация.

2

Знакома ли вам старая улица Казани, называемая Арским полем? Здесь, напротив парка культуры, за каменной оградой стоит большое здание. До революции то была духовная академия, а теперь – советско-партийная школа. На верхних этажах – аудитории, актовый зал, библиотека, спортивный зал, а внизу, в подвале, живёт обслуга школы – дворники, технички, буфетчики, истопники, шофёры. Коридор подвального помещения очень длинный – ребятишки там свободно носятся на трёхколесных велосипедах.

В том подвале я и вырос. Отец мой – истопник, мама – уборщица. Есть у меня ещё сестрёнка, двумя годами моложе, она с детства мечтала стать учительницей. Занимали мы одну комнату метров пятнадцати-шестнадцати. Мама любила опрятность, в комнате было всегда убрано. Нас приучили уважать порядок с пелёнок, а потому зимой мы играли в коридоре, а летом – в саду. Вот уж где нам было раздолье! Никто не стеснял свободу.

Народ в подвале жил простой, привычный к труду. Отцы и матери работали при школе, а молодёжь