Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Мин Ин быстро поднялась с места и, поблагодарив нас, ушла. Мы остались в полной растерянности. Амина даже спросила шёпотом:

– Может быть, мы чем-нибудь обидели Мин Ин?

Следом за Мин Ин ушёл и Вася. В нашей комнате, где только что царило шумное веселье, вдруг воцарилась тишина. В этой тишине некстати звучала гитара, которую взяла Валя. Амина с Халидой с досадой смотрели на меня.

– На какую это такую уж особенную красоту Мин Ин польстился Вася? – спросила Валя, бренча на струнах. – Ведь он словно тень следует за ней.

– Для любви нужна не только красота, – сказала до сих пор сидевшая молча Амина.

– Ах, оставьте, душечка, – возразила ей Валя. – Я знаю парней. Им нужна красота. А всё остальное – высокая материя, иллюзия. – Валя начала быстрее перебирать струны, затем закрыла глаза.

Мы трое с удивлением смотрели на неё.

– Знаете, девушки, – сказала она, вновь открывая глаза, – о чём я думала сейчас? В эти минуты я будто летела на самолёте далеко-далеко, на Сахалин, Курильские острова, и вдруг отказал мотор… Среди пассажиров паника, плач. А я сижу спокойно… Мне безразлично… Я играю на гитаре… Меня ничто не пугает. Затем я будто прыгаю на парашюте и приземляюсь в тёмном лесу. Вокруг рычат тигры, шумят деревья. Я захожу в какую-то охотничью избушку. По моим пятам следует тигр. Когда я закрываюсь в избушке, тигр растягивается возле дверей. Он должен съесть меня…

– Хватит, Валя! Не рассказывай такие страшные вещи! Ещё приснятся, – проговорила Халида.

Валя снова закрыла глаза.

– Моё сердце стремится куда-то в невиданные края, девушки, – произнесла она, тяжело вздыхая. – Скучно мне здесь, надоели вышки и факелы – ничего не хочу видеть…

Я знала, что Валентина девушка романтичная, любительница приключений, но что голова её набита такой ерундой, я и мысли не допускала. Если бы ещё в десятом классе или на первом курсе какая-либо девушка высказала подобные мысли, мы, сказав, что у неё закружилась голова от книг, посмеялись бы над ней. Тем всё дело и кончилось бы. Но такая оторванность от земли и жизни, такая беспредметность и вздорность мечтаний у девушки, которая через несколько месяцев должна стать инженером, не могла уложиться в моей голове.

XXXII

Между тем стояла холодная зима с буранами и ветрами, сбивающими путников с дороги. Иногда я по целым неделям пропадала на дальних скважинах и на компрессорных станциях. Коченея от мороза, я бежала к факелам отогреться и там же записывала свои наблюдения. Факелы как бы насмехались надо мной: «Вот попробуй, потуши нас, тогда замёрзнешь и сдохнешь, как воробей!»

Я мёрзла, но со всё большей энергией собирала материалы для дипломной работы. Я побывала всюду, где мне требовалось побывать, разговаривала со всеми, с кем мне надо было говорить, прочла все нужные мне книги. Настроение было прекрасное.

Впрочем, такое повышенное настроение не было свойственно лишь мне одной. Мы все, кроме Вали, ходили будто окрылённые.

Особенно радовалась Мин Ин. После того, как она такая грустная покинула наш весёлый ужин, я очень боялась, что она загрустит ещё больше. Но на следующий день я увидела её по-прежнему приветливой, радушной, и моя тревога улеглась. А по возвращении из дальней поездки я просто не узнала её. Она порхала как мотылёк. Каждый раз, когда нам удавалось встречаться, она расспрашивала меня о Васе. Я поняла, что она ждёт от меня какой-то помощи.

В один из субботних вечеров я пришла в клуб. В фойе разгуливал мрачный Вася Дубровин.

– Вася, почему ты мрачен, как демон? – спросила я шутливо.

Он, как бы говоря: «Ну что ты спрашиваешь!», махнул рукой.

– Свет стал не мил, – сказал он глядя вниз. – Брожу и места себе не нахожу. Дипломная работа почти готова. А душа всё недовольна.

– Работой?

– Нет, самим собой.

– Посидим, – предложила я, и мы сели на диван.

На противоположной стене в раме висела картина Айвазовского. Мы оба молча смотрели на изображение разбушевавшейся водной стихии.

– Вася, – произнесла я после паузы, – ты совершаешь большую глупость. Ты, кажется, ждёшь, когда Мин Ин встанет перед тобой на колени. Но она не такая девушка. Она девушка гордая. К тому же она перед тобой и не виновата, а ты перед ней – очень сильно виноват.

– Знаю, – ответил Вася, ничуть не удивляясь тому, что я начала такой разговор. – Сколько раз я уже ходил к ней извиняться. Но она и разговаривать не хочет со мной. Видимо, всё не может простить историю с Чжаном. Я хотел поговорить с ней ещё тогда, когда вышел от вас, но она не захотела выслушать, убежала от меня и заперлась в своей комнате. Мне кажется, она сейчас совсем не любит меня. А я не могу жить без неё! Я вижу её во сне и просыпаюсь со слезами на глазах. Не веришь? Нет, Рамзия, это всё правда, я не вру…

Вася тяжело вздохнул и умолк.

– Знаю, – произнёс он вновь, – я виноват. Я её ревновал, нечестно поступил с Чжаном, не считался с её чувствами, не совсем ей верил. Я тогда не знал, что эгоизм убивает любовь. Если бы Мин Ин согласилась стать моей женой, я поехал бы с ней хоть на край света. Но она не хочет видеть меня. Я теперь убеждён в том, что она любит Чжана…

– Нет, Вася, ты ошибаешься, – сказала я. – Послушай-ка меня. Мин Ин не такая девушка, чтобы разменивать свои чувства. Любовь её большая, сильная. Такая любовь бывает лишь один раз в жизни. Чжан Шунь – друг юности и соотечественник Мин Ин. Она уважает его как брата, но никогда между ними никакой договорённости не было. Мне Мин Ин поклялась в этом.

Вася соскочил с места.

– Рамзия! – воскликнул он обрадованно. – Я сейчас же побегу к ней, войду, хотя бы для этого пришлось взломать двери, и стану перед ней на колени…

– Нет, Вася, ты сейчас не ходи к ней, – сказала я. – К чему же так спешить! Ведь ничего ещё не горит.

– Нет, горит, горит! – повторял Вася.

Я вспомнила наш московский разговор с Васей в сквере. И тогда Дубровин был не в состоянии сдержать свои порывы. Но всё же не так, как теперь. Он сейчас превратился в сплошное пламя. Его ничем нельзя было охладить. Люди, у которых любовь достигла такого крайнего предела, совершают только два поступка: или достигают своей цели и становятся счастливыми, или, сделав непоправимый трагический шаг, навечно остаются несчастными. Можно подумать, что ой какой большой у меня