Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Я подняла бокал, от чистого сердца поздравила их, пожелала им счастливой, дружной и долгой жизни.

– Теперь целуйтесь при мне, а затем я вас обоих расцелую, – сказала я.

Они застенчиво поцеловались. Затем я поцеловала их.

Мне случалось бывать на очень шумных свадьбах, но эту тихую свадьбу в пустой комнате я запомню на всю жизнь. У неё была своя неповторимая красота, своя девственная чистота.

Когда мы все немного успокоились, я спросила молодых:

– Где же вы решили жить?

– До последней минуты меня терзала совесть, – проговорила Мин Ин. – Моя страна, не щадя затрат, так долго учила меня. Разве я вправе ради личного счастья забыть всё это? Самое малое, что должна сделать – это возвратиться в свою страну и, отработав там три года, вернуть хоть частицу великодушия своей родины… Спасибо, – сказала Мин Ин, вся сияя от безмерной радости, – спасибо Васе, спасибо Советскому правительству. Вася понял моё желание, а Советское правительство разрешило ему вместе со мной выехать в Китай. Затем мы вернёмся в Советский Союз.

Последний тост мы подняли за вечную, великую дружбу.

XXXIV

Прошло около двух месяцев с тех пор, как я, не зная, как и с чего начать свою повесть, сидела в пустом саду, где голубоватый лёд был залит вешними водами. Сейчас в открытое окно моей комнаты струится запах берёзовых листьев. В саду расцветает сирень. Буйно тянутся кверху вьюнки. Вьюнки – символ дружбы…

Облокотившись на стол, я смотрю из окна своей комнаты в сад. Мне кажется, что из-за зелёных листьев молодой берёзы на меня глядят узкие глаза моей подруги. Они как будто улыбаются мне и говорят: «Не грусти, Рамзия, не надо. Улыбайся, улыбка тебе больше к лицу! Гора с горой не сходятся, а человек с человеком встречаются. И мы ещё встретимся, вот увидишь!»

Из ящика стола я вынимаю последнее письмо Мин Ин, отправленное ею из Шанхая. Они с Васей живут и работают вместе. У Мин Ин родилась дочка. Даже фотографию дочки прислала мне Мин Ин. Такая прелестная девчурка, словно золотое яблочко!

В конце письма несколько строк посвящены Чжан Шуню и Пан Чану. Чжан Шунь, оказывается, влюбился в одну девушку. Скоро у них состоится свадьба. Чего им пожелать? Пусть их свадьба будет весёлой, а жизнь – мирной.

Весёлый Пан Чан стал уже директором конторы бурения. Какой молодец!

В открытое окно тянет запахом молодой берёзы. Расцвела сирень, расцвели яблони. Заливаются трелью соловьи. Ветер треплет воротник моего платья и волосы. Я срываю листочек вьюнка, чтобы положить его в письмо и послать своей далёкой, но близкой сердцу подруге.

Мне и радостно, и грустно…

1959

Мне было девятнадцать

1

Убит я был в конце декабря 1941 года в боях за Москву. От погибшего ни писем, ни слов, понятно, дождаться нельзя. К тому же был я застенчив, не любил изливать душу. Но теперь, когда прошло столько лет, знаю, что должен, наконец, высказаться. Иначе быть мне перед живыми в вечном долгу.

В Москву нас привезли в конце сентября, как раз в то время, когда гитлеровцы готовили новое мощное наступление. Раньше бывать в столице мне не довелось. А так хотелось увидеть Красную площадь, склонить голову перед Мавзолеем Ленина и древними стенами Московского Кремля.

Была ночь. Нас провели тёмными улицами, с двух сторон которых поднимались едва различимые громады каменных домов. Вокруг ни огонька, даже луна спряталась. Когда мрак начал рассеиваться, мы были уже далеко в лесах. Прежде чем ступить под их сень, я оглянулся в надежде хотя бы издали увидеть Москву, но она исчезла, будто растворилась во мгле. А может, и не было никакой Москвы, просто она мне померещилась? Я интересовался у Панкратова, какими улицами идём, но подскочивший командир строго приказал не разговаривать.

Утром меня повели на пост. «Хорошенько смотри вот сюда», – сказал разводящий, показывая на лесную дорогу, совершенно пустынную и тихую. Деревья стояли ещё зелёные, только берёзки скорбно кутались в жёлтые шали, под ногами шелестели сухие листья. Бойцы прилегли на ворохах опавшей листвы. После длительного перехода они отдыхали. Не спали только часовые.

День обещал быть ясным, тёплым, солнышко неторопливо вставало над лесом. Тихо. В ветвях поблёскивали нити паутины. Не хочется верить, что враг где-то рядом и тишина обманчива, – каждую минуту лес может взорваться грохотом войны.

Что знали мы, девятнадцатилетние мальчишки, о жизни? Что нашу Родину, страну Советов, люто ненавидят капиталисты, боятся её? В школе, на комсомольских собраниях, нам много об этом рассказывали, а во время войны с белофиннами мы сами видели, как по улицам нашего города шли к вокзалу колонны красноармейцев, защитников Родины. Но разве могли мы тогда предположить, что скоро сами наденем шинели, возьмём в руки винтовки и будем стоять на часах в прифронтовом лесу? Что ж, такова участь солдата. Хотя, по правде сказать, какие мы были тогда солдаты? Надев шинели, пилотки, душой мы всё ещё оставались в мирной жизни, а если совсем откровенно, – в беззаботном детстве. Мы так мало успели повидать, всё нам в диковину! О чём говорить, если даже Москву мы знали только по кино?

Стою на часах в тронутом осенним дыханием лесу, так и хочется по-ребячьи пуститься вскачь, покувыркаться в листве, закричать на весь лес, приложив руки ко рту: «А-у!» – и послушать, как отзовётся эхо. Где уж тут задуматься: что отпущено нам на долгие годы, возможно, придётся прожить за недели, месяцы.

Я во все глаза смотрю на дорогу, убегающую в чащобу леса. Она тиха и безлюдна – ни машины, ни телеги, ни путника. Прохаживаясь, делаю несколько шагов в сторону от дороги и резко поворачиваюсь – всякий раз передо мной один и тот же вид. Вначале мне было хорошо в лесу, спать совсем не хотелось, но мало-помалу стала тяжело наваливаться дрёма – веки тянуло вниз и, как я ни сопротивлялся, глаза закрывались сами. На память пришли слова какой-то старой песни: «Солдат… стоя, видит сны». Как точно сказано! Но спать я не имею права – с трудом, как из воды, выбираюсь из дрёмы, трясу головой, таращу глаза, старательно вожу ими из стороны в сторону, пританцовываю. Проходит немного времени, и сон вновь берёт верх – кажется, ноги вот-вот подкосятся, и я полечу в бездну. «Нельзя, нельзя! – твержу я себе. –