Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– кто где. Нам, детям, труд казался естественным. Никогда не слышали мы, чтобы кто-нибудь делил работу на чистую и чёрную, хорошую и плохую, большую и малую, лёгкую и тяжёлую. Мама заботилась о вёдрах и тряпках, отец возился с печами, лопатами, углем. Я с малых лет привык к тому, что солидные люди с уважением обращались к отцу, обсуждали с ним вопросы отопления, спрашивали совета. Грамоты у отца было маловато. Он знал арабские буквы, свободно писал письма, а как перешли на новый татарский алфавит, оказался безграмотным – газеты разбирал по складам.

– Дело моё очень важное, – говаривал он, покручивая чёрный ус, – тут я и профессорам не уступлю. Взять, к примеру, огонь. Поначалу его и ребёнок малый задует. Фу – и нету. – Он забавно топорщил щёки, будто задувал огонёк, кончики усов при этом поднимались и вздрагивали. Мы покатывались со смеху, глядя на него. – Смейтесь, звонки, смейтесь, – говорил он добродушно. – Ну, а после что? После ты его не просто эдак – фу, – после хошь дуй, хошь плюй, хошь лопни, он от этого лишь веселей разгорается. Горит, шумит, ярится, чёрт его дери! Вона какой домище согревает! Сам профессор сказал мне: «Спасибо, Шайхулла, в комнатах при тебе теплынь, благодать». Понимаете? Бла-го-дать!.. Только тут уж доглядывай в оба, рот не разевай. Не то, как разинешь рот-то, – и котел взорвёшь, и дом погубишь. Так-то. Огонь, он шутить не любит! Ну, нам-то он не страшен, мы режим его знаем. Рабочему человеку, дети, всё на свете послушно, потому не только один человек – весь мир голову перед ним гнёт. Есть ли аллах, не знаю, в котельню ко мне не заглядывал. Зато я знаю другое: рабочий человек на своём месте – это и есть аллах! Единый и вечный.

Мне не раз приходилось слышать от отца подобные рассуждения. В такие минуты он бывал чуточку навеселе. Любил, старый, похвастаться, гордый своим назначением в жизни. Расстегнув ворот рубахи, надев тюбетейку, садился он на лавку под старое, развесистое дерево во дворе и затевал возню с ребятишками, которые так и липли к нему, – кого обнимет, кого по голове погладит, кому сделает «козу» и пощекочет легонько. Дети хохочут, довольные, а отца, глядишь, на воспоминания потянуло. Нравилось ему про гражданскую войну рассказывать, когда ходил в разведчиках.

– Ведь не поверите, – начинал он разговор. – Вы, поди, думаете, Шайхулла-абзы ваш и курицы не обидит, да? Это верно, курицы не обидит, но только меня лучше не злить. Когда я ещё в царской армии служил, один генерал очень уж донимал меня, ну прямо житья от него не было. Ну, думаю, что-то уж больно ты расходился. А тут как раз – революция! И пошла среди солдат кутерьма! Подходит этот самый генерал – и ну глотку драть, пуще прежнего шумит. А у меня винтовка. Тут я, не долго думая, – ба-бах! – и нету его. Вот. А вы говорите, курицы не обидит… Если хотите знать, это мы Советскую власть добывали. Вот он кто такой, ваш Шайхулла-абзы!

Когда отец был трезвый, он много не разговаривал, молча занимался своим делом, умудряясь вымазаться сажей с головы до ног. И не замечал, что кепка на нём козырьком назад глядит.

Я начал помогать отцу совсем маленьким, а как подрос, мне уголёк в печку подбрасывать приходилось.

– Вот это физкультура! – говорил кто-нибудь из отцовских напарников. – Там, наверху, на железных кольцах бултыхаются, хотят, чтобы мускулы крепче были. А мускулатура-то вот она где! А ну-ка, Малик, покажи бицепсы. О-о, камень!

Мне приятно было это слышать, но ещё больше радовался отец.

– Пусть привыкает, – говорил он, плохо скрывая свою гордость. – Ремесло – это казна в кармане. Деньги – что, сегодня есть, завтра – тю-тю. А ремесло, оно человеку на всю жизнь, и после останется. Вот вырастет, выучится, кем станет – его дело, а коли душа с малых лет к работе лежать будет, скоро поймёт, чего кусок хлеба стоит. Нам, рабочим, это очень даже полезно.

Самодовольство отца не всегда мне понятно. Но я люблю наблюдать за его лицом в отблеске красноватого пламени, и лицо это кажется мне одухотворённым. Я хочу, чтобы отец был доволен мной и подтаскиваю к топке тяжёлое ведро с углём.

Окна нашей комнаты выходят во двор. В его глубине, за каменной стеной, большой сад. Днём слушатели школы готовятся там к экзаменам, а вечером сад переходит в наше полное распоряжение.

– Сказывают, деревья святыми посажены – попиками молодыми, – говорит отец. В честь праздника он, похоже, пропустил рюмочку, оттого и разговорчивый такой. – Недаром под самое небо вымахали. Поглядеть – так шапка свалится… Вот и свалилась уже, чёрт подери! Эй, ребятишки, где моя шапка?

Отец шарит под деревом, мы хохочем и незаметно возвращаем шапку ему на голову.

– Вот так дела! Оказывается, она на голове у меня… Эх, мелюзга вы пузатая, ну чего смеётесь? Вам бы только гнёзда разорять. Малик, – подозвал он меня, – видишь воронье гнездо во-он на том дереве? Можешь туда влезть? – Он показал на самое большое дерево в дальнем углу сада. – Нет, не сможешь, пожалуй. Лестница нужна…

Такое занятие, в самом деле, по нас! Ко мне тотчас подскочили мальчишки – и не одного нашего двора. Я у них вроде атамана. Это они прозвали меня Абреком, только гораздо позднее, когда я подрос и стал смахивать на него.

Помню, силы прибывали в нас день ото дня, всё кипело и бурлило внутри – и мы начинали куролесить, носиться всюду как черти. Сначала играли в саду, но скоро он стал для нас тесен, и мы вырвались в парк культуры – лазили по оврагам, прыгали по деревьям, раскачивались на качелях, да так, что смотреть страшно.

Учился я в восемнадцатой татарской школе, что была возле скверика Толстого, там же вступил в комсомол. С учёбой было всё в порядке, никто не жаловался, зато после уроков сладу со мной никакого. Тут я из Малика превращался в лихого и бесшабашного Абрека. Проделки на переменах частенько переходили рамки дозволенного. Мне, например, ничего не стоило пробежаться по партам, или на виду у класса перемахнуть через забор. А после уроков я уводил приятелей на Казанку. Там мы купались, катались на лодках, на спор ныряли в самых опасных местах коварной речки. Потом лугами, напрямик через холмы, бежали в парк. Тут глубокие овраги, чащобы, отвесные кручи – как раз то, что нужно отчаянным головушкам. Мы кубарем скатывались с крутых откосов, боролись, затаившись на деревьях, поджидали