Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

ухватилась и легко поднялась. Но ладонь мою уже не отпускала. Мы шли, держась за кончики пальцев. В парке в эти часы тесно, но мы никого не замечали вокруг. Я не узнавал себя – шутки, смешные истории так и сыпались у меня с языка, откуда что бралось. Ну, в точности тот чудак, которого не разговорить за три копейки и не остановить за пять. А Муслима охотно меня слушала и смеялась над каждой глупостью. Она смеялась до самого дома, даже когда шла по двору. Я чувствовал себя на седьмом небе.

Окна в квартире Муслимы были распахнуты, в комнатах горел свет. Я стал ждать, не покажется ли она в окне. Правда, мы так не договаривались, но когда же сердце подводило влюблённого? И в самом деле, едва появившись в дверях, Муслима тотчас поспешила к раскрытому окну и, делая вид, будто поправляет штору, махнула мне рукой. А я только того и ждал. Ах, как хотелось, чтобы дни, наполненные любовью, радостью, никогда не кончались. Но получилось иначе. Вскоре началась Великая Отечественная война.

Война сразу же всё перевернула в нашей жизни. В первую неделю на фронт ушёл отец. На пункт сбора мы провожали его всей семьёй. В тот день видели его в последний раз. Не знали мы, что уже через месяц получим печальную весть: «Отец ваш отдал жизнь за Родину…» Мама тихонько плакала, рыдала сестра, а я, теперь единственный в доме мужчина, не мог позволить себе такую слабость. Но и мне было очень горько. Я почему-то верил, что отец, умевший управлять огнём в мирное время, не испугается его и на фронте, и там заставит покориться.

Я много думал об отце. Товарищи писали, что был он настоящим героем. Хотелось представить его таким, но я не мог. Отец навсегда остался в памяти простым истопником, хлопотавшим, чтобы всем было тепло. Он в жизни не повысил голоса, даже озорных детей не ругал, никогда никого не ударил, обидеть человека считал величайшим грехом. Единственное «геройство», на которое он был способен, так это немного прихвастнуть при случае – и то после рюмочки… В обстановке войны я могу представить его только в обозе. Ведь и лет ему было немало. И чтобы такой человек проявлял «чудеса храбрости»?

А что, если человек, защищая родную землю, от неё же берет силу? Или ненависть к врагу преображает его?

Я вижу отца на сборном пункте. Он спокоен. Никогда не забыть мне его последних слов:

– А что, ведь я служил когда-то, ружьё в руках держать умею, – говорил он неспешно. – И потом нам, рабочим людям, бояться не приходится, работа, она всюду работа. Война – это тоже работа, хотя и нелёгкая. За меня не тревожьтесь. Жив останусь – вернусь после победы. Дай-то аллах свидеться нам в радости. Ты, мать, доглядывай за детьми, им после нас жить. Пусть ведут себя достойно. Иные людишки в лихое время голову теряют, неладное творить начинают. А война, она ведь не вечная. Один только труд на земле вечный.

Если бы мне довелось жить дольше, я бы, возможно, глубже постиг смысл последних родительских наставлений. И всё же в память врезалось каждое слово. В тылу и позднее, когда сам стал солдатом, я часто размышлял об этом. Много ли на это нужно времени? Порой довольно бывает и доли секунды, чтобы передумать всё.

В день проводов отца я ещё не успел по-настоящему прочувствовать войну, всё ещё жил в прежней жизни. Когда в толпе на сборном пункте я увидел Муслиму, которая держала под руку какого-то мужчину, у меня потемнело в глазах. Я укрылся за толстым деревом и стал наблюдать. Муслима, похоже, плакала, глаза её покраснели. Она улыбалась, но над головой её, казалось, стоит облачко грусти, глаза глядят печально. Мужчине лет тридцать. С другой стороны к нему прильнула пожилая женщина с седеющими волосами. Она часто прикладывала к глазам платок. По-видимому, это его мать. Мобилизованного провожало человек десять, в том числе трое или четверо мужчин. В обступившей со всех сторон толпе играли на гармошке, пели, были и пьяные. А эти трезвые.

На душе у меня скребли кошки. Будь иная обстановка, я, не задумываясь, отвёл бы Муслиму в сторонку и потребовал объяснения. Только помня, по какому случаю мы здесь, я сдержался. Отбывающим велят пройти во двор. Я побежал к отцу.

Народу у ворот скопилось видимо-невидимо. Простившись с нами, отец с трудом протиснулся внутрь. Мы остались по эту сторону ворот. Я огляделся. Муслимы и её спутников не было. Впрочем, в этом людском море трудно отыскать человека.

Сестра взяла плачущую маму под руку и прижалась к ней. Я вывел их из толпы.

– Теперь можно и домой, – сказал я, – отца всё равно уже не выпустят, и нам войти не позволят.

– Погоди, сынок, – попросила мама, – давай ещё немного постоим.

Она всё на что-то надеялась. Я не стал спорить.

– Ну, тогда вы стойте здесь, а я влезу на забор. Может, оттуда увижу.

– Ох, сынок, – испугалась мама, – ведь нельзя, наверное, на забор-то. Заругают, смотри.

Я обнял её, успокаивая, и пошёл к забору. А сам всё глядел по сторонам, не промелькнёт ли где Муслима. Народу очень много, все возбуждены, что-то громко втолковывают друг другу. Молодёжь пытается вскарабкаться на забор, но он так высок, что ни у кого ничего не получается. И как назло, ни одной вырванной доски. А в щёлку что увидишь? Я бегаю вдоль забора, отыскивая подходящее место. Один парень каким-то чудом забрался на него. Я спросил:

– Ну как, видно что-нибудь?

– Нет. Все они далеко отсюда, во-он там. Здесь мало кто ходит.

Я стал проталкиваться в том направлении, куда показал парень, но влезть всё же не мог. Тогда я сказал одному здоровому малому:

– Полезай ко мне на плечи, а после я к тебе.

– Давай, – обрадовался он и в одно мгновенье взлетел наверх.

Человек, которого он хотел повидать, оказался тут же, у забора. Они быстро переговорили, и парень спрыгнул на землю.

– Давай скорее, – сказал он мне, подставляя плечи, – спешу я.

Я занёс ногу ему на плечо. Дальнейшее было пустяковым делом.

Во дворе сборного пункта мужчин тьма. Прошло время, пока я смог отыскать глазами отца. Мы поговорили. Тут и мама с сестрёнкой ко мне пробились. Благодаря мне мама с отцом тоже хорошо побеседовали, хотя стояли по обе стороны забора. И сестрёнка сказала отцу всё, что хотела сказать. Во время разговора я невольно искал глазами незнакомца, которого