Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

как у всех нормальных людей, был вполне прямой. А вот этот Абрек, – он ткнул в меня пальцем, – свернул его, чтобы я не заглядывался на чужих девушек. Теперь только завижу издали хорошенькую девушку, как тут же ворочу нос. А ты, небось, думала, что я зазнался, да?

Я ожидал, что столь бесцеремонное объяснение рассердит Муслиму, а она взглянула на беспечное лицо Мунира, потом перевела голубые глаза на меня, красного, виновато понурившегося, и неожиданно фыркнула.

– Да, ты вот смеёшься, тебе весело, а я без единственной рубахи остался да ещё от мамы нагоняй схлопотал, – пожаловался Мунир, а сам незаметно подмигнул мне.

Тогда я ещё раз убедился: Мунир – истинный друг. За глупейшую проделку во дворе я не слышал от него ни единого злого слова, и в милицию он, понятно, не ходил, и вообще, про этот случай, кроме Муслимы, не узнал никто. Простачком же прикидывался только для того, чтобы не уронить себя в глазах девушки. О своих чувствах к Муслиме он не заикнулся ни разу. А если кто-нибудь заводил об этом разговор, Мунир, как всегда, отшучивался. Он был верен нашей дружбе.

Как-то раз мы вышли из спортзала раньше обычного. Был тёплый июньский вечер, полный запахов цветов. Разве могли мы тогда подумать, что это последние дни беспечной нашей юности, кружившей нам головы, точно хмель? Всё было как обычно: по улицам, заливаясь звонками, неслись трамваи, люди, смеясь, спешили куда-то. За коваными изгородями скверов цвели ровно постриженные кусты акации. У входа в парк культуры из репродуктора, что примостился на высокой арке, украшенной трепетными флажками, лилась весёлая музыка. Ничто не тревожило душу: на всём была печать покоя. Пожилые отдыхали на скамейках во дворах и скверах, а нам, не ведающим огорчений и не знающим устали, всё нипочём! Каждому по семнадцать, и мы можем всё, даже звезду достать с неба. О меньшем и не мечтаем. Ещё в детстве я слышал, что у сказочного джигита вместо сердца – взнузданный конь-огонь Чаптар с шелковистой белой гривой. Ребёнком не понимал, что это значит. Теперь точно знал: это сущая правда!

– А не пойти ли нам в парк? – предложил я.

Мунир потрогал нос.

– Идите, – сказал он, смеясь, – а я, пожалуй, поостерегусь! Кто знает, какие новые испытания ждут меня там?

– Да ладно тебе, Мунир, – попросила Муслима, чуточку зарумянившись, – не говори глупостей. Немного погуляем и по домам, правда, Малик?

Я посмотрел в смеющиеся глаза Мунира. Они будто говорили: где двое, третий – лишний. А ведь ой правильно соображает, шельма! И где только опыта набрался? Но юность благородна и великодушна.

– Да он просто мамы боится! – пошутил я, помогая Муниру решиться.

– Ты совершенно прав, Абрек, – тут же нашёлся он. – Ладно, вы пока покружите тут по парку, да на голубые звёздочки поглядывать не забывайте. Это тоже полезно бывает. Ну, а я потопал. Ауфидерзеен!

Мунир помахал нам рукой и ушёл. Мы с Муслимой пересекли улицу и направились к арке. Мне очень хотелось взять её под руку, но разве я мог решиться на подобную вольность? Я вздрагивал даже от случайного прикосновения к ней. Она, кажется, также испытывала неловкость, потому что прятала от меня свои чудесные, сияющие глаза. Чтобы скрыть смущение, мы оба, не умолкая, несли какой-то вздор и много смеялись. Разговор вертелся больше вокруг школы – темы, для нас самой доступной. Вспомнили про экзамены. Я храбрился, говоря, что нисколько не боюсь их.

– А я боюсь, – призналась Муслима, глядя себе под ноги. – Вроде и знаю всё, а трушу. Девчонки вообще большие трусихи, правда, Малик?

А мне почему-то казалось, что Муслима вовсе так не думает, просто наговаривает на себя. Я знал, что она очень смелая. Или это любовь моя, подняв её до небес, наделила качествами, ей не свойственными? Муслима не выделялась среди прочих девушек ни внешностью, ни ростом. И всё же я был от неё в восторге. Мне нравились её волосы, глаза (в то время как раз всюду звучала модная песенка про голубые глаза, и мне казалось, что это про Муслиму), стройная шея, тонкая, стянутая широким поясом талия, белые тапочки. Словом, всё-всё в ней было мило, необыкновенно. И конечно, ни одна девушка на свете не могла поспорить с Муслимой во вкусе. Муслима была для меня бесценной розой, каждый лепесток которой – верх совершенства.

В парке людно. Но в густой тени деревьев дышалось легко, тут как-то забывалось о гуляющей рядом толпе. Мы всё больше удалялись от центра – тянуло в тишину, поближе к природе. Присели под высокой сосной на краю обрыва, смотрим на Казанку. Внизу улица Подлужная, дома на ней невысокие, в один-два этажа, по большей части деревянные, всюду сады. А за садами – река. Она блещет в лучах заходящего солнца.

– Малик, – сказала Муслима, задумчиво следя глазами за белым парусом, скользившим по воде, – ты в самом деле ударил Мунира? Неужели ты такой ревнивый? Как Отелло? А если бы он обиделся? Мне кажется, что дружбу надо ценить.

– Мунир на меня не обидится! – засмеялся я.

– Почему? Выходит, он такой хороший?

– Ага.

– Что значит это «ага»? Если он хороший, тогда за что ты ударил его? Выходит, можешь избить человека просто так, ни за что?

Да, я каждому готов был показать, кто такой Абрек, не только Муниру, – пусть бы только попробовали притронуться к Муслиме. Я вспомнил клятву, которую дал себе, сидя на верхушке дерева, и улыбнулся. У меня чесался язык сказать: «Я никому не отдам тебя!» Но как такое скажешь? Драться за неё – пожалуйста, тут ничто не могло бы меня остановить, но признаться… Нет, на это я решительно не был способен.

– А пусть не тянут руки, – сказал я упрямо. Думал же я в это время примерно так: «Пусть их будет пятеро, пусть хоть целый десяток, я всё равно никому не отдам тебя!»

Муслима мягко засмеялась. Потом сказала:

– Эх ты, глупый Абрек! – и в голосе её я услышал одобрение.

Мне вдруг стало необыкновенно хорошо, я чувствовал себя прямо-таки счастливым. А как же? Ведь меня понимали с полуслова! Я рос в собственных глазах.

Стемнело. Муслима сидела рядом. Я ощущал её дыхание, тепло. Эх, прижать бы её к груди, расцеловать, наговорить кучу клятв! А я не смею даже дотронуться до неё. Мы перекидываемся нам одним понятными фразами.

Однако пора. Месяц сиял в вышине, перемигивались звёзды. Я вскочил первым.

– Ой, не могу встать, – засмеялась Муслима, – ноги затекли. Помоги мне.

Я протянул руку. Она