Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Что с тобой происходит, Малик? Здоров ли ты?

Что я мог сказать? Я покраснел, опустил глаза и пробормотал что-то невнятное.

По дороге домой встретил Муслиму. В руках у неё был аккуратный портфельчик.

– Малик, куда ты пропал? – спросила она. – Почему не приходишь в спортзал? Неужели из-за Мунира? Ведь он шутит.

Нет, дело было вовсе не в Мунире. Я не бывал в спортзале, чтобы не видеть её, Муслиму. Но разве скажешь ей об этом? Видимо, догадываясь, она засмеялась:

– Такой большой Абрек, а боится шуток Мунира и меня!

Вот ведь заноза какая! Мне очень хотелось ответить ей. Чтобы я, уважающий себя мальчишка, да вдруг напугался какой-то пигалицы! Разве не я на днях схватился с уличными мальчишками? Один против четверых. Всех разметал. Да передо мною дрожит вся округа! Вообще в открытом бою я непобедим, разве что в тёмном углу по голове кирпичом дадут… Мне ли бояться девчонки, когда я её одним мизинцем повалить могу. Куда со стыда деваться? Пойти в парк и броситься с парашютной вышки или в омут озера Кабан нырнуть? И всё же… Всё же я боялся Муслимы, хотя признаться себе в этом не решился бы ни за что на свете. Это бесило меня, задевало гордость. В то время я ещё не умел контролировать свои чувства и поступки, не умел держать ответ перед самим собой.

Я знал, что Муслима тоже учится в школе, только в русской. Известно мне было и то, что после школы она собиралась в университет, на физмат. Я и сам любил точные науки, но мне хотелось учиться на строителя. Мечтал воздвигать дома, заводы, дворцы культуры. Работа строителя нравилась мне тем, что плоды её можно увидеть сразу, а не через много лет.

Стоя перед Муслимой, я чувствую, как краска медленно заливает мне лицо. Смотреть на девчонку избегаю, разглядываю низенькую церквушку, возле которой мы остановились.

– Так вот оно что! – вдруг приходит мне в голову. – Муслиме не нравится мой рост. До сих пор она ни разу не называла меня Абреком. Абрек-то ростом с колокольню был… Выходит, она насмехается надо мной! Мои большие чёрные глаза, кажется, начинают гореть, дыхание учащается. Но Муслима касается моей руки и говорит ласково (а может, мне только показалось, что ласково?):

– Приходи сегодня вечером в спортзал, ладно? Обязательно приходи.

И она, улыбнувшись, пошла своей дорогой. Я направился к дому. Хотя очень хотелось оглянуться, я сдержался. Не знаю, смотрела Муслима мне вслед или нет.

В тот день я с большим нетерпением ждал вечера, но… в спортзал всё же не пошёл. Я вышел в сад и взобрался на могучее старое дерево. Стал смотреть в освещённые окна. Муслима в новеньком костюме была очень красивой, нарядной. О, как увивался вокруг неё Мунир! При мне он только язык распускает, а сейчас – вы только поглядите на него! – рукам волю даёт. Ну, болтун, дождёшься у меня! Я отучу тебя хватать девчонок за руки!

Муслима тренируется, а сама нет-нет да и взглянет на часики. То ли торопится куда, то ли ждёт кого. (Мне почему-то ни разу не пришло в голову, что это меня ждала она в тот вечер.) Ну, если явится какой-нибудь парень, ему не сдобровать! Пока я ломал так голову, теряясь в мрачных догадках, Муслима ещё раз посмотрела на часы и вышла из зала. Мунир некоторое время покувыркался на кольцах, один в зале, потом потушил свет.

Мне достаточно одной минуты, чтобы слезть с дерева и погасить во дворе свет: я знал, где находится выключатель. Притаился в кустах, возле дорожки.

– Ой, как темно сегодня! – воскликнула Муслима, оказавшись во дворе. – Мунир, ты проводишь меня немного?

Да, он был готов проводить её. Но только он собрался взять девчонку под руку, я схватил его за шиворот и сильным рывком притянул к себе за кусты. Там от души заехал ему кулаком в нос – Мунир уткнулся головой в землю.

– Мунир! – испуганно крикнула Муслима, но он не ответил.

Всю дорогу, чуть приотстав, я шёл за Муслимой. В голове одно: если её встретит сейчас какой-нибудь «ухажёр», его ожидает та же участь, что и Мунира. Но её никто не встретил. До самого дома она шла одна, озираясь по сторонам. У себя во дворе и вовсе припустилась бегом. Видно, не на шутку была напугана.

Я наблюдал за ней с противоположной стороны улицы, укрывшись в тени дерева. В её окнах сначала было темно, потом они засветились. В глубине комнаты показалась Муслима. Через минуту она растворила окно и стала смотреть на улицу. Я отступил назад.

3

Вот так, через муки и своё взбалмошное мальчишество шёл я к большой любви. Как это принято говорить, она затмила собой и солнце, и луну! Теперь я ни минуты не мог прожить, не думая о Муслиме. И днём, и ночью девчонка неизменно была в моём сердце. Я только и делал, что всюду выводил её имя – на страницах тетрадей, учебников, на песке – и тут же старательно зачёркивал, стирал его, чтобы ни одна душа не могла догадаться. Между тем в мыслях, мечтах моих не было никакой системы, порядка, только путаница и горячность одна. Я точно не помню теперь, что делал, что говорил в те дни. Однако чем бы я ни занимался, ощущение радости не оставляло меня, словно вокруг прыгали и кувыркались солнечные зайчики.

– Ну, Абрек, – смеясь, сказал мне однажды Мунир, – с тебя новый нос причитается. Вот пойду и заявлю в милицию. Смотри, что ты наделал – он у меня кривой стал. А был прямой, красивый, даже важный, совсем как тот, что у Тукая в стихе… Два дня дома просидел, высунуться страшно было.

– Вот и хорошо, – сказал я сухо, – надо бы тебе ещё добавить, чтобы возле чужих девушек поменьше крутился.

– Что я слышу! – вскрикнул Мунир, вскинув по привычке одну бровь. – А я не знал, что Муслима – твоя девушка! Надо было, друг, раньше предупредить.

– Вот я и сказал.

– Да, сказал его величеству носу. Он, бедняга, теперь долго помнить будет! – Мунир обнял меня за плечи. – Ты что же, о девушках со мной только так разговаривать собираешься? Молодец, хвалю!

Дней через десять помирились мы с Муслимой, помог всё тот же Мунир. В тот вечер он балагурил, дурачился больше обычного, я снова насторожился.

– Взгляни, Муслима, на мой нос, – сказал он. – Вначале он,