Китай и китайцы. Жизнь, нравы, обычаи - Эрнест фон Гессе-Вартег

В Коулуне мне указали место, где несколько лет тому назад были обезглавлены один за другим пятнадцать пиратов, напавших на европейское судно и истребивших экипаж. При казни присутствовали представители европейских консульств из Гонконга. Я приобрел в Гонконге несколько фотографий, изображающих различные моменты этой казни.

Головы были отделены от туловищ с поразительной меткостью, одним ударом начисто. По словам китайцев, казнь редко совершается рукой самого палача; обыкновенно за него справляет дело какой-нибудь преступник, который предварительно практикуется… на огурцах. Напрактиковаться же ему необходимо, так как, ошибись он, не отдели голову осужденного сразу от тела, он не смеет повторить удара, а должен прибегнуть к пиле.

Если китайским мандаринам не дано законом права жизни и смерти, то на деле они все-таки пользуются этим правом. Дело в том, что в Китае узаконена пытка. Ни один преступник не может быть осужден, пока сам не признается в своем преступлении; как бы ни были тяжки и явны улики, на основании их одних приговор не может быть постановлен, – требуется собственноручная подпись обвиняемого под протоколом его сознания в преступлении, и сколько несчастных подписывают такой протокол лишь во избежание пыток. Китайские пытки довольно жестоки, но все-таки не могут сравниться с теми, какие были в старину в ходу в самой Европе и о каких свидетельствуют сохраняющиеся в некоторых старинных замках и в музеях орудия пыток.

Наиболее употребляемой пыткой в Китае является защемление рук и ног в тиски; часто также обвиняемых ставят на колени на железные цепи или на битое стекло, смешанное с солью. Хуже всего то, что пыткам подвергают не только обвиняемых, но и истцов и свидетелей, чтоб вынудить у них более подробные показания. При особенном скоплении дел и обвиняемых, и свидетелей бросают в тюрьму, где они остаются, пока мандарин не удосужится заняться разбором их дел.

Одно это обстоятельство легко объясняет священный страх китайцев перед законом и судом. Если результатом жестокой пытки явится смерть кого-нибудь из подвергнутых ей, то дело это стараются замять. Вообще же мандарины очень сговорчивы, и та из сторон, которая сумеет лучше задобрить судью, всегда и остается правой. Подкупность судей вошла в Китае в поговорку; ею объясняется и доходность чиновничьих мест, и стремление китайских ученых добиться подобных мест. Конечно, произвол мандаринов несколько обуздывается, с одной стороны, боязнью ответственности перед высшим начальством, а с другой – боязнью общественного мнения. Если населению приходится уж очень солоно от своего мандарина, местные старшины вежливым образом приглашают его оставить город или местечко: ставят перед его дверью паланкин, приглашают сесть и выносят за городские ворота. В таких случаях правым признается обыкновенно население, и губернатор или вице-король провинции присылает на вакантное место нового мандарина.

Еще в большем ходу, нежели бамбуковые трости, другое орудие наказания – «канги». Во время моего путешествия по Китаю мне почти во всех городах – особенно же в тюрьмах – попадались несчастные носители канги. Канга – шейная колодка, род воротника из двух досок с полукруглыми вырезами для шеи; доски эти скрепляются вместе болтами или цепями. Величиной колодки бывают от 60 до 80 кв. см, а толщиной приблизительно в два пальца. Срок их ношения от одного до трех месяцев. Само по себе наказание это было бы уж не так ужасно, несмотря даже на тяжесть канги от пятнадцати до двадцати килограммов, если бы преступник не был обречен носить эту колодку, не снимая ни днем, ни ночью; в канге же человеку нельзя прилечь, и он принужден спать стоя или сидя; не имеет он и возможности поднести рук ко рту и, если не умирает с голоду, то лишь благодаря сострадательности друзей или прохожих, которые кормят его. На бумажках, налепленных на кангах, обозначается имя преступника, род его проступка и срок наказания.

Преступники в канге

Во многих сочинениях о Китае утверждается, что будто бы женщины не присуждаются к ношению канги; но я сам видел женщин в кангах и даже приобрел фотографию, изображающую целых трех женщин в одной общей канге с тремя отверстиями. Несмотря на все мои расспросы, мне так и не удалось узнать, как велико вообще в Китае число женщин-преступниц и присужденных к тому или другому наказанию. Мало того, в тюрьмах больших городов мне даже не могли точно определить числа перебывавших в них в течение года заключенных. Вообще статистика в Китае очень и очень хромает, но все-таки не подлежат сомнению, что число судебных дел в Срединном царстве значительно меньше, пожалуй, вполовину, таковых же дел в цивилизованных странах. Желание императора Кан-Си, таким образом, сбылось.

Женщины-преступницы в канге

Прогулки по китайским ремесленным кварталам

Европеец обыкновенно скоро пресыщается созерцанием разных достопримечательностей вроде пагод, кумирен и ворот, так как достопримечательности эти по большей части все похожи одна на другую. Меня, по крайней мере, каждый раз по прибытии в новый, незнакомый еще город, брал страх при одной мысли о предстоящем мне опять осмотре какого-нибудь храма Конфуция, кумирни или пагоды. Действительно интересные сооружения, как императорские дворцы и храмы предков в Пекине, недоступны для иностранцев, а те, которые доступны, как, например, находящиеся в Кантоне, представляют одни печальные развалины.

Куда интереснее всех таких сооружений самое житье-бытье и, главное, промышленность китайцев. Обыкновенно я поручал своему проводнику прежде всего вести меня в самые бойкие улицы, центры деловой и промышленной жизни, если вообще можно назвать эти узкие переулки таким громким именем. Во всяком случае, центром оказывался скорее всего я сам. Еще пока я двигался по улицам, свита моя ограничивалась обыкновенно несколькими десятками любопытных, стоило же мне остановиться, вокруг меня собиралась целая толпа, а, если я заводил с кем-нибудь разговор через переводчика или принимался приторговывать что-нибудь, уличные мальчики подымали такой крик и гам, что привлекали ко мне еще целые толпы из боковых улиц. Первое время этот грязный, оборванный сброд бывал мне в тягость, но потом я привык к нему. В таких случаях мне всегда вспоминался китаец, которого я еще мальчиком видел в Европе. Разве я не так же бегал за ним? Разве не так же дразнили его наши уличные мальчишки, дергая его за косу и всячески потешаясь над ним? Теперь его земляки только отплатили мне за мое прежнее любопытство.

В Кантоне китайцы интересуются европейцами куда меньше. Кантон в течение трехсот лет уже пригляделся к европейцам; европейцы там попадаются гораздо чаще и в большем количестве, нежели в других городах Китая. Поэтому появление их