Китай и китайцы. Жизнь, нравы, обычаи - Эрнест фон Гессе-Вартег

на улицах Кантона не собирает вокруг них больше десятка-другого любопытных, которых не так трудно держать от себя на некотором расстоянии. К тому же Кантон является Парижем или, пожалуй, вернее, Нью-Йорком Китая, как Пекин – его Вашингтоном. Кантон – центр китайской промышленности; сотни тысяч людей заняты здесь выделкой и производством всевозможных предметов и товаров, которые развозятся и разносятся по всей стране на бесчисленных джонках, лодках, ослах и спинах носильщиков. В Кантоне проживают самые искусные ремесленники, богатейшие купцы; здесь и лучшие магазины. Промышленность всех остальных китайских городов, в каких только я побывал на севере и на юге, представляет лишь слабую копию кантонской. Кантон в этом смысле – истинная столица Китая, тогда как все другие города в сравнении с ним не более, как провинциальные.

Чеботарь

Как и во многих городах Европы, каждая отрасль промышленности сосредоточивается в китайских городах в особых кварталах. Вот улица, длиною от одного до двух километров, вся занятая лавками-мастерскими золотых дел мастеров; лавки вообще теснятся так близко одна к другой, что я часто не знал, которой из них принадлежит та или иная витрина. Завернув за угол, я попал бы в квартал веерных мастеров, еще дальше – в квартал мебельщиков и т. д.

Один дом похож на другой. Нижние этажи заняты лавками-мастерскими; передних стен в них нет, ради лучшего доступа в помещение вообще скудного в этих улицах дневного света. В верхних этажах самые жилища. Перед каждым домом болтается множество красных, желтых, золотых и черных вывесок – целый лес вывесок, застилающий вид и свет, погружающий улицы в вечный полумрак, в котором проблескивают золотом и яркими красками эти самые вывески. Можно себе представить, что получилось бы, если бы в каком-нибудь большом европейском городе все вывески, прикрепленные горизонтально по стенам домов, оказались бы повешенными вдоль, на палках и шестах, и болтались бы по воздуху? В этих улицах вечная сутолока, шум и гам; десятки тысяч безбородых, длиннокосых, полуголых фигур лезут из кожи в погоне за работой, в борьбе за существование. Направо и налево в маленьких, полутемных сводчатых помещениях беспрерывно раздается с самого раннего утра до позднего вечера стук молотка, визг пилы, удары топора, свист рубанка и пр. Везде работают так усердно, словно торопятся окончить самый спешный заказ, который должен быть готов в тот же день. Какое трудолюбие! Какая неутомимость в работе и в творчестве!

В этих ремесленных кварталах Кантона я никогда не видал людей праздными или отдыхающими – за исключением тех случаев, когда они лежали неподвижными, холодными трупами под белым полотном в той же мастерской-лавке, где провели в работе всю жизнь. А в окружающих лавках продолжалась та же кипучая деятельность, хотя ни один из работников не знал, не будет ли данная работа последнею в его жизни, не отмечен ли уже он коварной смертью как ближайшая жертва. Зрелище этого усердного, кипучего труда заставляло меня забывать об ужасных условиях времени, вынуждающих меня ходить по этим улицам, держа во рту кусочек камфары и прикрыв нос платком, пропитанным камфорным спиртом. Я был единственным гуляющим, единственным праздношатающимся среди всех этих десятков тысяч трудящихся людей, и меня самого тянуло сесть за работу вместе с ними. Рассматривая теперь десятки вещиц, приобретенных мной во время прогулок по Кантону, я так и вижу перед собой этих полуголых, обливающихся потом тружеников, молча, сосредоточенно сидевших на сыром полу, вполне уйдя в свою работу. Своеобразный запах, свойственный всем предметам в Китае, и до сих пор не выдохся из моих вееров, вышивок, тканей и разных мелочей домашнего обихода. Стоит мне развернуть одну из этих чудесных вышивок, как меня обдает острым, затхлым запахом – смесью опиума, чая и сандального дерева. Запах этот неприятен, удушлив, я готов сказать – страшен; он напоминает могильный. Да и в самом деле, большая часть китайцев работает словно в могилах, и самая работа их вызывает жуткое чувство. Что, если бы эти сотни миллионов трудолюбивых людей побросали свои допотопные орудия и взялись за наши современные инструменты и машины? Что, если бы в сфере китайской промышленности явился свой Ли Хунчжан, который сумел бы обратить это неутомимое трудолюбие, эти богатые способности величайшей армии работников в мире против нас, европейцев? Что, если бы в Китае завелись сотни своих фабрик, доменных печей и литейных заводов? Что сталось бы с нами?

В лавке

Эта мысль не шла у меня из головы, когда я видел китайцев за работой, и, в качестве европейца, белого, я втихомолку благодарил Провидение, которое, одарив китайцев прилежанием, воздержанностью, силой, способностью и ловкостью в работе, лишило их стремления к прогрессу. Они доднесь продолжают работать так же, как работали тысячи лет назад, подобными же несовершенными, грубыми инструментами. Я покупал в Китае такие же фляжки, какие находят в древних египетских гробницах в пирамидах; эти фляжки Китай поставлял в свое время всему свету, пока народы Запада с их новой культурой не выступили его соперниками и не вытеснили его со всемирного рынка. Но не грозит ли монгольское море снова хлынуть на Запад?

Не так скоро! Консерватизм китайцев, их уважение к заветам старины долго еще будут служить нам защитой. Знают же китайцы европейцев уже столетия, знакомы с их орудиями, машинами, практическим устройством мастерских десятки лет: белые варвары познакомили китайцев со своими облегчающими труд и удваивающими производство ремесленными орудиями и машинами, но монголы оставляют их без внимания, по-прежнему работают своими старыми, неуклюжими, тяжелыми орудиями, и работы их выходят, пожалуй, лучше, тщательнее наших со всем нашим прикладным знанием и практическими орудиями. Стоит взглянуть на китайскую бронзу, резьбу по дереву, китайские лакированные изделия, фарфор, мебель! Каждая вещь – дело рук одной семьи, может быть, даже одного человека, так как китайцы еще не знают разделения труда. Какой-нибудь Сян-Чжин или Хан-Шань, пожалуй, сам вылепил модель для своей бронзы, сам же приготовил сплав и сам отлил вещь, сам прошелся по отдельным фигурам гравировальной иглой и сам же покрыл эмалью, вызолотил, закончил вполне. Другой Сян-Чжин, пожалуй, не только заготовил дерево для мебели, но и составил узор, выткал по нему материю для обивки, сделал мебель, обил, украсил искусной резьбой, покрыл лаком. Правда, причудливо странные формы некоторых изделий часто вызывают у нас, европейцев, улыбку, зато каждая вещь отличается известным стилем, выказывает индивидуальный вкус.

Машины ввозятся в Китай уже пять десятков лет, и англичане приложили все старания к их распространению, но китайцы приобретают лишь такие,