Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов

— Обожамчик, оставь дядю Маркса тёте Жене. Кинь под подушь — и прыгай в свою калошь! Чешись уже!

У Лубака яблочно-крепкие щёки с вкусными ямками и убедительный донельзя голос.

Лудак сдается. Ей самой хочется посмотреть на Жана Маре с тонкой тальей. Нырнула в шкаф, метнулась к вешалке.

— Были сборы недолги… Лу, беретку мою — а? не узришь?

— Шевели колготками, краля! Кака беретка — теплынь!

Лубак уже в дверях, Лудак прискакивает, надевая туфлишку. Лубаку всё ништяк: серой (под глаза!) кофтой-лапшой обтянута весенняя грудь; упруго-круглые икры готовы к несметным километрам лыжного бега… Но самый перец — их базар. По их фене ботают немногие. В первый день Фенька разинула рот от этой гремучей смеси одесской мовы, филологического цитатника и забубённого студенческого арго.

— Фенчик-птенчик, за дежурство погутарь с Жанной! Чики!

Фенька делает под козырёк, поворачивается носом в серую наволочку квёлой общаговской подушки и сладко роняет веки. Э-эх, дремануть часок, штоб завернулся сала кусок да лени шматок!

Но только-только потянули Феньку в зеленую глубь сонного омута водяные, как в коридоре завопили полоротые девицы из комнаты напротив:

— Опаликова, тушёнку на кухню! Рысью! Кастрюля кипит!

— У меня голова в шампуне!

— Жан, Прилепа был? Отмечал?

— Чья сковородка, сёстры? Чё немытую кинули?

— Опаликова, ты чё, уснула???

— Ори-ори, морда шире будет!

— Завали свой хорошенький ротик!

В дверь деликатный стукоток:

— Вы позволите?

— Э-э-э… А ты кто? — Фенька нехотя вылезает из своего убежища.

Могучегрудая статная девица, с каштановой гривой, вся до невозможности в красном, кривит полумесяцем рот:

— Соблаговолите ознакомиться, — кисть с оттопыренным мизинцем презрительно машет перед фенькиным носом пропуском в общагу.

— Позвольте представиться: Элла.

Фенька с ужасом понимает, что с этим позвольте-извольте, с этой Эллочкой-людоедкой придётся соседствовать, и прямо с нынешней минуты. Неужто особа, таранящая Феньку своей харизмой, разделит с ними 16 квадратов? Мать честная, картина маслом!

Боги, боги мои, как церемонно и величественно опускается на стул корма в красном; как томно извлекается из сумочки мужской носовой платок; как с усталым достоинством промокается кожное сало на лбу и щеках; затем платок используется на манер веера (если не сказать — вентилятора) — и, наконец, применяется по прямому назначению: следует оглушительное поочередное освобождение, пардон, полостей носа от гнусного содержимого. (Сдаётся мне, это был недвусмысленный привет от Николая Васильевича.) Дама, приятная во всех отношениях, презрительно швырнув клетчатый комок на свободную, как ей показалось, железную койку, вальяжно вынула себя из красных каблукастых туфель и стала потрошить огромную суму. На божий свет размашистым жестом явились новый ситцевый халат в розовый горох, комбинация цвета тела испуганной нимфы и зелёные тапки с утиными носами. Преображение последовало без промедления. Изумлённому взору Феньки на мгновение предстали разнузданно грицацуевские формы, жаждущие большой и чистой любви — и вот уже Элла, облачённая в горохово-розовый халат, восседает на единственном табурете и пьёт чай, картинно, по-купечески держа на отлёте наманикюренный мизинчик.

Фенька, смирившись с гнётом судьбы, забирается на второй этаж студенческих нар и вгрызается в солёные баранчики и мифы древней Греции. Античные мифы трещат по швам, баранчики крошатся прямо на постель, боги и герои расползаются, как тараканы, по углам и зияют оттуда укоризненными взорами. Фенька вытягивается всем своим долгим деревенским телом, её свободолюбивая плоть постанывает от здорового желания сна, но завтра семинар по античке, надо будет пару слов мякнуть…

— Девочки, надо же дежурство установить! — опять эта бледная моль и мелкая зануда завела шарманку. Не успела дверь открыть — опять за своё. Маленькая, худосочная, местами словно прозрачная — неиссякаемый фонтан нудятины.

Поджав и без того крохотный ротик, сведя к переносью белёсые бровки, Жанна демонстративно водружает посередь комнаты зеленое эмалированное ведро с плавающей тряпкой.

Фенька отворачивается к стене:

— Вот сама и дежурь!

Фенькина вольнодумная натура с первого общаговского дня взбунтовалась — думала, на простор речной волны вырвалась, а тут со всех сторон достают: одним взносы комсомольские плати, другим в субботниках участвуй, третьи заставляют мыть километровый общаговский коридор.

— Вот ведь свиньи, каждый день гадят, а убирать за них другие должны. Засранки, и обувь не помыли! А под кроватью… — дальше Жанкино возмущенье захлебывается благородным негодованием, а может, просто неудобно изрыгать брань, вползши под кровать и елозя вонючей тряпкой по углам.

От Жанкиных слов, сквозь зубы плюнутых прямо на мокрый пол, внутри Феньки стремительно и туго закручивается какая-то пружина, петля обиды охлёстывает горло, в глазах темнеет… тело рывком слетает вниз — и увесистый зелёный тапок соседки, попавший Феньке под горячую руку, припечатывает блюстительнице чистоты мокрую оплеуху! Онемевшая от беспредела Жанна успевает замахнуться на Феньку половой тряпкой, теряет равновесие, шлепается на мокрый пол и, зацепившись, опрокидывает с грохотом ведро. Грязная вода чёрным морем окатывает полкомнаты, нагло заливается в красные каблукастые туфли Эллочки — она, задремавшая было, с круглыми от потрясения глазами и всклокоченной шевелюрой вскакивает, едва запахнув халат, — вся сплошной филологический коллапс и когнитивный диссонанс: рот корчится в немой попытке речи, но, видимо, провода сильно разомкнуло — у неё выходит только: «Па-а-звольте!!!» Фенька молча кидает ей злополучный тапок, берёт ведро и шлепает до туалета — набрать воды.

Жанна вихрем, рыдая в три ручья, уже выбежала из комнаты, ища защиты и приюта от Фенькиных зверств у соседей.

— У-у-у, профурсетки чёртовы, — Фенька, сцепив зубы, широкими полукруглыми махами собирает воду, выжимает… и роняет тряпку в ведро от новой напасти: оказывается, пока шло суровое побоище, в самом пылу сражения кто-то нечаянно смахнул на пол премногоуважаемого дядю Маркса — и теперь его репутация окончательно подмокла, покоробилась и утратила былое величие.

Фенька с тупой усталостью и виноватой мукой смотрит на промокшую до самого корешка книгу — и в этот момент, по-весеннему разгорячённые красотой Жана Маре и неминуемой близостью ужина, вваливаются в комнату Лубак и Лудак.

— А шо такое? Лудак, мы не там кина искали! — трезво оценить обстановку может только морально устойчивый Лубак.

Лудак уже видит несчастного Маркса, не вынесшего потопа и пренебрежения:

— О нет!!! Читальнозальный! Сердешный друг! Кто посягнул???

Эллочка обиженно сопит, раскинув грицацуевские телеса на койке Лубака. Она не шутя уверена, что это её законное лежбище.

— Я дико звиняюсь: вы кто на белом свете будете? Скоко вам заплатить за обогрев матраса? — Лубак терпеть не может, когда берут её полотенце или красятся её помадой, а уж на постель свою она и присесть никому не даёт.