Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов

не дышать тучей недельной грязи. Когда-то весело-полосатые — наподобие радуги, — теперь перекочевали под дверь, под ноги гостей, немилосердно терзающих радугу сапожищами. Поблёкла радуга, и сейчас я пытаюсь вытрясти из неё въевшуюся пыль. Жалкие обрывки! Закрываю глаза, чихаю и бегом тащу этот ворох наверх. Наш корявый половик пахнет чернухиной шерстью.

Пирок!

На широкую чурку — природную скатерть-самобранку — ставится всё, что есть в печи: пирожки с зелёным луком, запашистые ватрушки, медовые оладьи…

И без того дивные яства приобретают новую прелесть: дух пирожков перемешивается с запахом мокрых дров и с ароматом молочного облака, что несут с собой мимо проходящие коровы. Так мы пируем: движения величавы, неспешны, речи витиеваты…

Заветный шкапчик

Чернила, которыми пишу, издают сладковатый аромат. Этот запах тянет за собой сквознячок памяти, словно кто-то приоткрыл створку старого белого буфета. Да, так пахнет крошечный граммофончик медуницы, если его разжевать; так пахнет старый посылочный ящик, в котором уснули мои игрушки; такой запах живёт в белом посудном буфете соседки. Сколько раз мы тайно открывали его и находили меж сказочных жестянок что-нибудь заманчиво вкусное! О, в шкапчике заветном пахло пленительно: ванилью, и корицей, и лимоном, и сухой черёмухой…

Многоуважаемый шкаф

«Многоуважаемый шкаф» Анны Семёновны казался старинным и очень дорогим. Массивный, глубокого шоколадного цвета, полированный, с малахитово-зелёным стеклом верхней боковой дверцы. Помимо шуб и платьев, в нём хранились старые, аккуратно перевязанные ленточками открытки, пачки писем и ещё какие-то невероятные фамильные ценности. За боковой узкой дверцей шкафа открывалась стопочка белоснежного, бережно сложенного постельного белья. Аккуратность этих этажей умиляла. Очень понимаю Гаева! Не шкаф — оплот прочности, вечности, основательности.

Ветреница

Я ложусь лицом к ветренице и дышу землёй. Лилейно-белый лепесток щекочет мне нос… Бестелесный, несмелый, мотыльковой породы цветок. Стебелёк тщедушен — в чём только душа держится? Сорвёшь эту ветреную неженку, только донесёшь до дома, а она уже и уснула. Если и оживёт, поднимет кремовую головку цветок, то стоит совсем мало, день-другой — и сникнет, умрёт.

Ручки на коленочках

В детском саду нас приучали сидеть на стульчике, сложив ручки на коленочках. Помню, как мы напрягаем все свои маленькие силы послушности, чтобы и спинка ровненько, и носки рядышком, и ладошки точь-в-точь как две опрокинутые лодочки на коленках с обвисшими колготками кисельного цвета. Весь мой организм ёрзал и не слушался, не желая принять такую простую и естественную для малолетнего памятника позу.

Маньки, зорьки, апрельки…

Вечером такие рулады выводят наши горячегорские тётки! Прищурившись на заходящее солнце, из-под низко повязанного платочка вглядываются в дремотную глушь какого-нибудь Осинового ложка и тянут то надрывно, то протяжно — а то частят. И вот, переваливая рыжие с белым бока, потрясая огромной головою с венцом рогов, идёт Зорька (рыжая — значит непременно Зорька или Апрель-ка!), вязнет копытами в вечной грязи проулка…

А по утрам они лежат тихими громадинами посередь дороги — и молочная тишь стоит над ними благодатным облаком.

Бегом из кино!

Лечу со всех ног! Останавливаться никак нельзя! Потому что стужа, потому что страх ночи, потому что дорожка от клуба — вниз-вниз, под уклон, сама зовёт бежать всё быстрее… мимо сгоревшего книжного, мимо снесённой больницы, мимо первого «белого дома»… а дорога всё под горочку — накатанная, словно лакированная колея, неудержимо тащит сама — и я уже качусь на новых своих валенках (а мама строго-настрого велела — не раскатывать!). Влетаю на лестницу единым махом, единым духом — и дома уже отходят ноги, горя снежными иглами, и в груди словно раскрывается тёплый цветок…

Утро в Горячем

Вспоминается мне раннее, свежее, тихое утро…

И. А. Бунин

В прозрачный и тихий осенний день, когда над чёрной студёной водой Базыра позванивает, переливаясь, бирюзовый воздух, проснёшься, бывало, раньше других в доме и долго лежишь, обмерев от сладкого покоя и уютной зябкости. Слышно, как во дворе хлопают, словно нехотя, тяжелые от сырости и времени двери хлевов, стаек, взмыкивают раздобревшие за ночь холмогорские кормилицы, взлаивают нехотя ещё сонные собаки; соседка, похлопывая калошами, кутаясь в тёплую поддёвку, поднимается на крыльцо, половицы старчески вздыхают под её шагами — и от этого ещё уютнее, зябче укутаешься в старое стёганое одеяло, штопаное-перештопаное, местами от ветхости вывалившее на божий свет ватные внутренности, — но такое родное, пахнущее кипячёным густым молоком, которым поили в простудные дни, кошачьей шерстью, мамиными руками…

Невольно задремлешь, и сквозь туман сладкого полусна слышишь, как в соседней комнате встанет отец, собираясь на охоту, споткнётся в коридоре о звонкое пустое ведро, чертыхнётся шёпотом, бодро загремит-заплещет умывальником; смутно вплывёт в комнату запах его любимого хвойного мыла — и всё явственнее начнёт ворошить тишину дома его возня: вот он снимает с верёвки высохшие, коробом шуршащие байковые портянки, вот наливает в алюминиевую фляжку припасённый с вечера брусничный морс, и скулы невольно сведёт ощущением кислоты и сладости, и тоненькая струйка аромата потянется терпко в комнату. Вздохнёшь — и яснее услышишь, как прошуршит газета — отец завернёт с собой здоровенный ломоть чёрного хлеба с солью и сваренные с вечера картошки, уложит в рюкзак плоскую баночку консервов «Завтрак туриста» и вполголоса, словно заранее извиняясь, что потревожил, разбудит мать: «Раечка, ты мне часы поищи, куда-то с вечера задевал…» Потом встанет мама, негромко, кротко примется за поиски пропавших часов, тотчас обнаружит их на подоконнике под каким-нибудь мятым полотенцем, подаст отцу, уже одетому, по-охотницки экипированному, по-утреннему хмурому.

Встанешь, опустив босые ноги на вязаный пёстрый кружок у кровати, отбросишь сонное тепло старого одеяла и подойдёшь к окну, покрытому первой испариной. Сквозь живое серебро подрагивающих капель увидишь лиловое озябшее небо, жёлто-бурую громаду Горячей, всю знакомую глубину двора: почерневших сараев, мокрых, тёмно-охристых корявых поленниц, лениво зевающих собак…

«Как о воде протекшей будешь вспоминать…» Сколько лет минуло, протекло с того октябрьского студёного утра! Словно душистым дымом припоминания приходят и дышат осенней свежестью эти далёкие дни, где сквозят на бирюзовом просторном небе чёрные ветки старой черёмухи, светятся, словно золотой пылью припорошенные, страницы любимой книги, заложенной засушенной травинкой клевера, что сохранила в полуживом розово-пёстром цветке едва уловимый аромат прошлого.

Пуговичка

Лирическая миниатюра

Миниатюры пишутся из ничего. Из таких пустяковин, что мелочью пересыпаются в старой шкатулке, задвинутой в угол нижней полки комода. Овдовевшая серёжка, осиротевшая янтарная бусина, записка столетней давности… Стоит устроить генеральную — бац! — и выпадет из уголка памяти какая-то ниточка, чепуховинка, газетный клок, пуговка… И, казалось бы, что в ней, в этой пуговке?