Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов

Книжки

Летом как-то особенно дурманят голову книжки; их мало, у них скучные неяркие обложки, которые быстро обтрёпываются по краям, но куда, куда они уносят тебя под стрёкот кузнечиков, когда валяешься на старой железной койке, выставленной в огород по старости! Запах цветущей картошки, Робинзон в своей козьей страшной шапке, Моби Дик и озорная Пеппи Длинныйчулок!

Радость по рублю

Под Новый год, под балет «Лебединое озеро», под непреходящую «Иронию…» происходило особо любимое мною действо: на бархатную гладь дивана вытряхивались все новогодние подарки! Счастливый миг обладания горами разновсяких конфет, мандаринов из неведомого «Марокко», шоколадных батончиков и медалек! Медальки-то помните в золотинках? Ирис «Кис-Кис»? Шоколадки крохотные «Сказки Пушкина»? Батончики «Спортивные»? И особенно «Дунькину радость» по рублю кило!

Весной на огороде

На огороде. Тётя Шура передаёт через забор то смородиновый черенок, то луковицы лилий: «Сади, Васильевна, у меня этого добра вагон…» Транзистор ловит «Маяк», и на весенней волне заливается Лещенко соловьём: «И с полей уносится печаль…» Да, она уносится с ветром, эта зимняя печаль-кручина, а мы вдыхаем прель чернозёма, духовитого навоза — и легчает на сердце.

«И родина щедро поила меня…»

Первая зарубка на берёзе. Из древесной раны часто-часто, звонко-весело начинают бежать светлые капли — весенняя берёзовая кровь. Она переполнила берёзовые жилы и готова напоить нас, жаждущих прикоснуться к простому природному таинству. Я ломаю и обкусываю соломинку, и, ткнув её в белую ямку-зарубку, тяну и тяну берёзовое прозрачное молоко. И не оторваться!

Когда же?

Садик. Деревянная горка-каток. Смотрим мечтательно вдаль — туда, где синеют морские края, т. е. маячит здание начальной школы. Около неё на полянке копошатся ребятишки в коричневых и синих формах. Когда же, когда же и мы пойдём учиться на «пятерки» и шагать дружно в ряд, и носить чудесный белый фартучек с оборками на праздник?

По грибы

Во-о-от он, миленький, и не один, целая маленькая стайка! Поражённые неслыханной щедростью мира, мы падаем на коленки и с ярым охотничьим азартом ползаем, срезаем, звериным чутьём вынюхиваем каждый грибок, ахаем и снова ползаем. Коленки мокрые от росы, платок сбился на сторону, волосы в глаза… Ух ты, маслёнкино счастье! Вот и в корзиночке дно покрыто.

Вздох по запаху молока

Всё детство — тягучий неизбывный вздох по запаху молока… Он царил тепло и безраздельно в общем коридоре. Соседка выставляла в тумбочку только что надоенное, исходящее ароматами лугового разнотравья парное, живое, с теплом коровьего тела, с душистой пеной молоко. Запах дурманил голову, вплывал в двери квартирок, поил всё вокруг травяной сладостью.

А мы не держали корову.

Хорька гонять

Наше привольное царство-государство было усеяно огородами, малыми-захудалыми — и обширными-тучными. Эх, были же огородики на отшибе, словно предназначенные для того, чтобы малолетний пролаза осторожной тенью махнул через низкие перекладины изгороди. Махнул — и, как тать в нощи, лисьей повадкой, понизу, вкрадчиво, дорвался наконец до истекающей жарким июльским соком виктории… Отчего это ворованный плод так сладок?

Очередь за хлебом

Стоять в очереди — значит, перездороваться со всем посёлком, переслушать сплетни, перетереть теленовости, поохать-поахать, посетовать на засуху и дожди, на град, который опять побил картошку.

Сегодня нам посчастливилось: очередь небольшая, десятка два старушек, хлеб только что подвезли, он дышит — и нет сил, мы отщипываем и грызём духовитую корку (а дома-то влетит за обкусанную буханку!).

О недостойных медведях

Из рыжеухого медведя с подслеповатыми глазками и чугунным затылком сыпались опилки. Бог знает, кто вылепил его такого неказистого, неловкого, неумняшку. А у другого медведя — жёлто-цыплячьего окраса, бесхарактерно-мягкого — всё время отваливалось то худо пришитое ухо, то вяло приклеенная пуговица носа. Словом, медведя достойного не было. Не с кем было по душам перемолвиться.

В детском саду

В детском саду было несколько поистине мучительных для меня занятий. Мука мученическая — спать в «тихий час». Для неспящей моей души он превращался в тихую вечность. Кто-то ведь умудрялся заснуть на этих железных панцирных сетках под непрерывную болтовню бодрствующих мартышек вроде меня. Как можно терять полжизни на сон! Сопеть в детсадовскую наволочку! Дудеть в сонную дудочку!

«Город, где судьба меня ждёт…»

Зелёных качелек мало — летим наперегонки. Оседлав скамеечки, успокоенно тянем: «Письма, письма лично на почту ношу, словно…» Что значат эти странные слова — «Вологде-где-где-где…» — мы не понимали, но солист «Песняров» так нежно-соловьино выводил это «где», что мы верили сладкому тембру и повторяли вслед за ним под качельный скрип: «Город, где судьба меня ждёт…»

В стайке-сарайке

Визжат свиньи, прошныривает в уютном полумраке юркий крыс, а пацанам ничего: притащили банку клубничного варенья, кружки, маленькие шахматы, картишки, удочки — ну, всю эту мальчишескую байду, — нас не пускают: у них свои дела, повзрослевшие секреты, а нам, значит, шататься по помойкам-закоулкам с собаками злючими, быками бодучим, лепёхами, в которые, как дурак, раз — и сослепу наступишь!

После кино

О! Как высоко звёздной солью усыпанное небо! И ноги в валеночках сами летят по морозу! Я быстро-быстро перебираю ногами, сжало сердце морозной дымкой — и чувствую, что чернота неба, и мороз, и слёзный финал любимого фильма — всё придаёт мне новых сил, вбрасывается что-то в кровь, — лечу! — и скоро от морозного стремительного воздуха начинает колоть в груди.

Кикимора

В семь лет в кукольном театре мне выпала роль Кикиморы. Кикиморой быть непросто. Особенно когда хочется сыграть главную героиню — Настеньку. Эх, упущенная первая роль, чувство незаслуженно обойдённой примы! Зато в Кикиморе было что поиграть: лихорадочно-тонко хихикать, кокетничать с Лешим, быстро вертеться и мелко-мелко трясти эту нелепейшую — зелёные лохмотья на проволоке — куклу с лягушачьей усмешкой.

Летняя дорога

Лето и дорога не ждут! Обжигающе-пыльная, вязко-сухая дорога… Пусто. Знойно. Приличный народ на покосе, неприличный и босоногий, то есть мы, дни прожигает в деловитом безделии: то мы ловим краснопёрок в дальнем пруду у станции; то роем красную глину на откосе и лепим потом из неё пучеглазых кособоких кошек; то дрессируем Чернушку, то сочиняем книжки.

Чернушка

«Лопушок, лопушок!» — сказала Наташа, покачав в чашечке ладоней Чернушку. Собачонок был совсем капельный, умилительно, упоительно шёлковый, плюшевый, с тёмно-синими маслянистыми глазками. Есть не умела маленькая Чернушка, плакала тонко-тонко, спотыкалась и кувыркалась. Однако вскоре уже семенила чуточными ножками за нами, иногда останавливалась, отчаянно чесала за ухом задней лапкой, скулила (донимали блохи) и торопилась следом.

Уборка в подъезде

«Поди-ка вытряхни половички!» Собираю разномастные коврики, стараясь