Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов

— Чем обязана? — Элла, ещё не остывшая от обиды за новые туфли (они сушатся на подоконнике, набитые газетой), ширит ноздри и не двигается с места. — По какому праву вы тут распоряжаетесь?

— Кыш без слов с моего ложа! Права качать будешь в суде, — добродушный Лубак суров и непреклонен, когда задето её чувство чистоты.

Элла, недовольно фыркнув, перебирается на другую кровать и оказывается в связке с Фенькой. От такого соседства Фенька еще крепче сжимает челюсти и устало прикидывает перспективы грядущих сражений… Панцирная сетка угрожающе скрипит под могучими телом новой соседки.

Лудак тем временем пытается реанимировать подмоченную репутацию Маркса и тщится облагородить покоробленные мокрые страницы, орудуя старым утюгом. Одно неловкое движение — и бессмертные строки, вопреки булгаковскому убеждению, чернеют и превращаются в пепел.

— Всё тлен. Лубак, нажрёмся с горя, а? Вари звёздочки!

В дверь бочком протискивается Жанна — жалкая, зарёванная, с красными пятнами на щеках и груди; за её спиной высится чей-то суровый широкоплечий торс — пришла с поддержкой. У Феньки напрягается спина, но она безразлично переворачивается на другой бок, продолжая усиленно вгрызаться в мифологические дебри.

— Кукусик, ты чего, кидаешь нас? На кого оставляешь?

Жанна, презрительно игнорируя вопрос Лубака, сгребает с полки и суёт в сумку свои пожитки. Прощальной музыкой звучат ссыпаемые как попало (вопреки педантизму и аккуратности хозяйки) вилки-ножи-миски…

Лубак и Лудак, переглядываясь, видимо, выбрали политику невмешательства. У них опыт, им видней: если девки с первых дней так дерутся, лучше, если кто-то уйдёт.

Когда дверь за Жанной демонстративно хлопает, резкий сквозняк швыряет деревянную раму прямо на красные каблукастые туфли, стоящие на подоконнике. Элла, взметнувшись с ложа, бросается к окошку, но уже поздно: пара хороших вмятин украсила носы её многострадальных каблукастых.

— Х-халды паршивые! — одно движение мощной руки — и пара красных птиц выпархивает из окна комнаты 416.

Стрелки общаговского будильника неумолимо склеиваются — полночь. Лубак помешивает звёзды в супе, Лудак бережно переворачивает страницы пострадавшего Маркса; Элла украдкой хрустит под одеялом солёной хлебной соломкой; Фенька, безмятежно вытянув долгие деревенские ноги в комариных укусах, то сопит, то бормочет что-то невнятное о космосе, хаосе, занудах и халдах…

Липатыч и Катайка

Вполне себе рождественская история

Оглохшими зимними вечерами в Долгом логу, что тонет в январской снежной купели, едва просвёркивает пара огоньков. Вон теплится окошко у старой Кузьминичны: гости городские, видно, к ней понаведались. И то верно: ишь, машина-то у крыльца сугробом горбатится: мело весь день с утра, света Божьего не дарило. Через пару заброшенных избёнок-завалюх ещё огонёк подрагивает: Липатыч печь топит да, пожалуй, с Катайкой лясы разводит. А чего им? Зиму как-то коротать надо. А то, глядишь, навалится тоска сугробищем удушливым — ни дохнуть, ни всплакнуть. И не то чтоб они вдвоем горе мыкали — бобыль Липатыч и Катай, дворняжи-на-приблудня — нет, для скромного житья-бытья им хватало липатычевой пенсии, да и крепок был ещё Липатыч и за всякую работу на бабьих одиноких дворах брался: кому дровишек порубить, кому воды натаскать, кому огород вскопать — ну и, понятное дело, дают чего-нить: молока иль сметаны, творогу, малины с огорода. Грех жаловаться: кто деньжонкой, кто одежонкой жаловал. А уж Катайке при Липатыче и подавно житьё привольное, да и по логам рыскай, не ленись: то мыша схватишь зазевавшегося, то одичалую кошку за хвост поймаешь. Есть прокорм.

Да только в зиму — хоть и куль муки, да воз тоски. Вот и воют на одинокую луну по переменке: то Липатыч затянет: «Когда б име-е-л златые горы…», то Катай зайдётся в скулеже своём, жалобится на долю свою собачью, а чего жалобится — не разобрать. А так-то они понимать друг дружку научились: подмигнёт было Липатыч Катайке — мол, завтра в посёлок пойдём, глянем, чем дышит Горячий, вон, Кузьминична врёт, что в «Березке» какие-то сласти заморские навезли и фрукт неведомый — помело, что ли, называется. Липатыч смешком поперхнулся, как услышал: ишь, помело бабы-ёжкино какое-то!

Нет, не унимается метель. Хоть бы завтра, на Рождество, солнышко глянуло, что ли, — всё повеселее бы. Сидит Липатыч у печи, брови кустистые в завитках подгорели от жара печного, глаза — как выцветшая зелёная вода в болотце, стоячая, неясная, и в уголках глаз тужит вечная влага: вспоминается ему Олюшка — сердечная долюшка, покинула его, непутёвого, пять годов уже как покинула… это он с тех пор-то словно надломился, сохнуть остовом стал, а при ней эдак браво шустрил — догоняй, молодые! Что ему лога эти — Долгий, Осиновый — до озера домахивал (километров двенадцать будет!) часа за четыре, сутками в тайге ореховал — Катайка уж на что охламон выносливый, а и то едва приползал на порог после всех их скитаний, а ему ничего, словно только крепче крякал да громче заводил свое любимое: «Когда б име-е-л златые горы и реки полные вина…» Вина-то он отроду не пил, так, когда пригубит по случаю на поминках, а вот вина на сердце его лежала неизбывная, непоправимая — перед Олюшкой вина. То ведь как было? Опять же под самое это Рождество. Сладкое было утро тогда, тихое. Улеглось после метели, скрепчал снег, перенова легла, заиграла поутру блёстка и в воздухе, и по покрову — благодать!

— Липат, ты б вынес золу, а? Вон смотри скока, а? Поди вон, хватит валяться! А я пирогов начну, тесто подошло.

И уже — шур-шур-шур по избе, ловко так, не уследишь — словно вещи её слушаются и сами на место ложатся.

А Липат любил поутру по празднику дремануть повольнее, шире. Послышал, что Олюшка попросила сквозь дрёму — да и опять ухнул в сугроб сонный, пуховой…

Открыл глаза от того, что Катай в рукав рубахи вцепился зубами, привывает, визжит-плачет, волочит его куда-то… спросонья даже торкнул его ногою — пошел, мол, чего дикуешь? А тот — к двери. Распахнул Липат дверь — обмер: Олюшка во дворе лежит, ведро зольное рядом на боку, зола поверх снега рассыпана… Верно, несла ведро с золою, поскользнулась на гладком-то подворье и грянулась о камень головой. Камень-то этот сам он уложил около калитки — нашел у Базыра, подумал: в хозяйстве пригодится, приволок. Вот и пригодился. Спекла долюшка пирожков на светлое Рождество.

Нет, не вспоминает он это утро — стоит оно у самых глаз, припорошенное печною золою. Нет ему прощения. И покаяться не перед кем — только вот Катайке, охламону кареглазому, и выплакивает он