Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов

свою кручину. Знает всё дремучий Катайка, морда вся в белой печной золе, загривок совсем седой… Подползет к Липатычу, головой лопоухой в колени уткнётся и скулит, словно приговаривает: «Ничего, брат Липатыч, не убивайся, мол…»

Вышел Липатыч проведать погоду. Как-никак завтра Рождество. Хорошо — вернули праздник. В советские времена и не знали о нём. А теперь словно на место он встал, и стал замечать Липатыч: и вправду, в этот день и солнышко играет, и снегирь веселей скрипит. Чего это у Кузьминичны окно всё горит? Чёй-то припозднилась, старая. Стряпается, что ли, по ночи? Внучку ей привезли на зимние каникулы — девчоночку долгоногую, рыжеватенькую, с белёсыми ресничками. Уже с горы катались и в Горячий на машине ездили, родни у них тут много, надо всех проведать.

Постучал тихонько, валенки обмел голичком на веранде: «Кузьминична, гостя-полуночника пустишь?»

— Тишей давай, Галя у меня приболела. Горит вся, докаталась вчера на санках-то. В снегу вся извалялась. Худа-то така, в чём душа держится, былиночка моя… захворала… — Кузминична захлюпала, засморкалась.

— Лечить-то есть чем? Температуру мерила, старая? А родители её где? Машина-то перед домом?

— Да мерила, мерила, 38 и 5, уже не знаю, чем полечить-то её — и меду с малиной давала, и горчишники ставила… Нету у меня лекарствов-то. А родители в Горячем заночевали, у кумы на Барсучке.

— Э-э, мать, совсем ты из ума выживашь. Горчишники! На Барсучку забрались, говоришь? Так мож доктора вызвать?

— Да куда там? Середь ночи? У меня и телефона ихнего нету, больничного-то.

— Остарела, однако. Сотовый-то ещё сын не подарил? Звонить как будем?

— Нету, — всхлипнула Кузминишна. — Липатыч, чё делать-то будем?

— Ты следи за девчоночкой-то, ей уход надобен. Пошел я до Лидии, она в фельдшерском по ночам дежурит. У них машина, приедем, вылечим твою долгоножку.

— Липат, ты чего чумной такой? По ночи, что ль пойдёшь? По метели? Непроглядь такая, дорогу, гляди перемело…

— Пошёл! Врача привезу. Гальку сторожи, старая. Питьё ей давай кислое, брусники мороженой достань, наладь ей киселька, что ли. Водка ж есть — разотри её да закутай. Смотри осторожней. Былиночка и впрямь…

Липат уже увязал в снежном море, еле вытягивая валенки. Часа три, что ли? Часы дома забыл, тетеря. Катайку дом оставил сторожить, дверь припёр чурочкой поувесистей, чтоб не увязался. Старый Катайка, да шальной. Вот ведь непроглядь… На дороге было светло от снега, но по временам так взвихривало, так дыбился сплошной белой пеленой снег, что Липат останавливался, задыхаясь, пережидал, укрывши капюшоном лицо… И шёл дальше. Фельдшерский пункт, где по ночам и в будни, и в праздники дежурила врачиха Лидия — высокая, породистая, светлолицая, всегда в одной стройной поре — был в центре посёлка. Из Долгого идти недолго, пошучивал сам себе Липатыч. Получас ходу всего — да пурганище взялся сегодня не на шутку. Со вчера понизовка шла, перемело дорогу, на пригорке выдуло, а потом такой невпроворот пошёл: что ни шаг — словно вяжут по ногам путами тебя.

Ходил тою дорогой Липатыч не век, конечно, но знал ее так, что и вслепую дошёл бы. А тут завертело так, что и вправду белые бесы вкруг почудятся. В школе учил Липат стихотворение Пушкина «Мчатся тучи, вьются тучи…» А тут и туч не было видно, и ни звёздочки не показывалось. «Да, сглупил ты, Липат, понесло тебя в ночь да в пуржищу — ну вот чё потащился, старый, не дожила б она, что ли, до утра», — с досадой подумалось Липату… Но словно Олюшка с укоризной глянула ему в глаза из метельного хаоса — и мысль досужую снежным вихрем сдуло. Да дойду, чего там. Вот, кажись, уже баня Ольшевичей дымит: это они моются перед Рождеством, что ли? Усмехнулся, встряхнулся бодрей и шагнул пошире… У-у-ух!

На мгновение Липатыч словно исчез для себя, а когда в разум пришёл, подивился, как вдруг стихло всё, словно оглохло. Мать честная! Зазевался старый — оступился, в овраг завалился. Мало-мало до Центральной дороги не дошел! Забарахтался Липатыч в снежном омуте, за ветку берёзовую подвернувшуюся уцепился, подтянулся — и охнул от внезапной боли, резанувшей левую ногу…

* * *

Катайка проснулся от вороватого холодка, пробежавшего из подполу. Печка погасла и отдавала последнее тепло рассеянно, словно нехотя, и казалось, сама она дремала, подмигивая погасающими рубиновыми угольями.

А Липатыч-то где? Катайка поскрёб лапой дверь, поскулил, насторожил ухо — нет, не слышно шагов Липатыча — ровных, сильных, привычных… Увесистая старая дверь прятала от него тёплого человека. Пес присунул к дверной щели нос — и уловил слабую ниточку Липатычева запаха. Ну, тут уж держись, старая дверь! Катайка собрал всю свою собачью мочь, заскрёб отчаянно, головой лобастой толкнул твердое. Дверь подалась — и Катайка ухнул в снежную круговерть, ловя нитку знакомого запаха. Дорога Катаю была знакомая, но лапы так увязали в снежном плену, что подвигался он туго, вяз, скулил, барахтался, по временам хапал снег пастью — и всё-таки шёл по нитке родного запаха, что становился то едва различимым, то нестерпимо густым, почти домашним. (В этих местах Липатыч останавливался, отплевывался от назойливых снежных мух, тёр лицо снегом, стряхивал с бороды налипшие комья.)

* * *

Липатыч хотел крикнуть — но звук голоса тонул в метели как в глухой подушке, не отлетал в сторону. Даже если Ольшевичи затопили баню, придут они туда только утром. Кто его услышит? Не думал Липатыч помирать так глупо в овражном сугробе с вывихом враждебным в ноге. Хотя — чего там? Какая ему жизнь? И вот словно забыл, куда идёт. Девчонка-то! В жару там, бедняга, мечется, маму зовёт! Растудыт её такую маму-то! В гости ушла, дитё подкинула… Разозлился Липат не на шутку, такое его зло взяло, беспричинное даже, такое лютое желание пожить ещё, не сдаваться глупой смерти такой, что он завопил громче ветра и метели — что-то дикое, первобытное, зычное, как сильный зверь… — и в тот же миг прямо на его голову обрушился огромным лохматым комом, вихрем, визгом, снегом охламон Катайка! Завертелся, захлопотал по-своему, завыл, к лицу полез, облизывать…

— Ну всё, всё, чумной-дурной! — не успел договорить воскресший заново Липатыч, как Катайка выскочил из оврага и с отчаянными собачьими воплями кинулся к баньке у заметённого ручья, у которой, и вправду, в пять утра топотили уже мужики Ольшевичи, парни серьезные, знающие, как баньку взгреть, чтоб душой воспеть!

Привёл их заполошный Катайка к снежному оврагу, вытащили мужики, матерясь и чертыхаясь (в святую-то ночь!) увесистого и вполне живого Липатыча (нога —