Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов

После отбоя Олежка позвал меня в каптёрку. Молодых звать не стали, потому что салаги ещё. Наш водитель свалил в самоволку. Вместо него был хозяин каптёрки — рыжий Лёха. У него нашлись хлеб и сало. Первую стопку выпили не чокаясь, за деда. Покурили. Олег сказал, что его дед погиб на войне. Я в ответ соврал, что мой тоже. Лёха промолчал. Он вообще был неразговорчивый. Вторую подняли за наших дедов. Сало оказалось классное. Покурили ещё. Я начал рассказывать длинный анекдот, но запутался. Олежке с Лёхой почему-то это показалось смешным. Мне тоже. Третью замахнули за любовь. Олег начал переживать, что так и не познакомился с училкой. Я брякнул, что он придурок. Олег неожиданно психанул и чуть не заехал мне кулаком в глаз. Хотя бить в лицо у нас не принято — можно наряд схлопотать. Но Лёха вовремя влез и разнял. Олег сказал, что я сам придурок. А я ответил, что да и по фиг. Тут нам стало смешно. Хотели выпить на посошок, но водка кончилась. Мы ещё раз перекурили и отправились спать. Хорошо так посидели, душевно.

Потом, когда через пару месяцев кто-то умер ещё, а меня не взяли на похороны, было очень обидно.

Немчик

Был у Мишки такой случай в детстве. Если посудить, ерунда, в общем-то. Спёр он как-то солдатика у Славки, приятеля своего. Миниатюрного такого, пластмассового. Ну и подумаешь! Да их у Славки — просто завались. Он даже и не заметил, наверное. У него мать часто в загранкомандировках была, постоянно ему то солдатиков, то модельки привозила. А солдатик класснющий был: немчик со всей боевой амуницией.

Домой с добычей вернулся, стал счастливый им играть на письменном столе. Тут отец вдруг в комнату заглядывает:

— Ты уроки сделал?

— Нет, делаю ещё…

— Ну-ну, — отец на всякий случай глянул строго и ушёл.

Еле-еле успел тогда немчика спрятать — тетрадкой быстро прикрыл. Отец давно уже в гараже с машиной возится, а сердце всё так и бухает: а вдруг бы заметил?

Ну, это ещё ладно. Дальше хуже. Поиграть нормально никак не получается. Постоянно кажется, что вот-вот запалят. Ну и совесть как-то подзуживает — нехорошо ведь всё-таки поступил. Со Славкой тоже рассорился. Не из-за солдатика. Сам уже распсиховался. Из-за ерунды какой-то. В общем, издёргался весь. Родители видят — что-то не так с Мишкой, стали осторожно допытываться. Но стыдно было, так и не признался. Кончилось тем, что сорвался, нагрубил. Отец, конечно, вспылил и выпорол. Ну, как выпорол — хлестанул разок ремнём. Не так больно, как страшно. Но странное дело — на душе тут же полегчало. Вроде как искупил, что ли. Поплакал, поплакал и успокоился. И жизнь как-то постепенно опять вошла в колею.

Солдатика хотел выкинуть втихаря, но уж больно тот хорош был. Всякие там погоны, фляжечка, чего-то там квадратненькое на поясе, винтовочка с оптическим прицелом — ну всё при нём, аккуратненькое такое. Даже лицо как настоящее — даром, что росточку в немчике не больше сантиметра. Жа-а-алко! Поэтому и пожадничал — сунул в спичечный коробок и закопал за гаражами. И как-то вдруг словно запамятовал, где. Да и вообще про тот случай забыл. Как отрезало. До поры до времени.

Это уже потом, много позже, некстати снова всплыло из каких-то тёмных глубин и стало время от времени поднывать. С той поры, как узнал, что Славка, приятель его детский, в Чечне погиб. Он там не просто так, а в снайперах ходил. Вот как-то во время миномётного обстрела его и засыпало в яме какой-то, где у него лёжка была. Пока спохватились, пока доползли да откопали — он уже и задохнулся.

А гаражи те, за которыми со Славкой пацанами лазили, уже снесли давно. На их месте современное офисное здание построили. На первом этаже «Райффайзенбанк» какой-то.

Ночью

В двенадцать ночи вспомнил, что ещё вроде бы оставались пельмени. Пошёл на кухню, залез в морозилку, отсыпал в миску штук пятнадцать, убрал пачку обратно. За окном заорала машина. Выглянул в окно. Машина перестала орать. Налил в кастрюлю воды, поставил на плитку. Подумал, что неплохо бы под пельмени хряпнуть ещё и водочки. Опять открыл холодильник, достал подмерзшую бутылку. Не устоял перед искушением, сразу налил себе стопку, одним быстрым движением опрокинул в глотку, водка мягко скользнула внутрь. Вернулся в комнату, бережно неся бутылку. Проверил, как лежит трубка на телефоне, опустился в кресло перед телевизором. Холёная дикторша убеждала, что всё не так уж и плохо. Сам не заметил, как задремал. Очнулся внезапно. Она стояла рядом. От неё пахло морозом и сигаретами. Посмотрел на часы. Было полвторого. «Спать хочу, умираю, завтра поговорим», — отрезала и скрылась в ванной. «Пельмени!» — вдруг вспомнил он и прошмыгнул на кухню. Взгляд упал на сумочку, валяющуюся на стуле. Бесшумно открыл, осторожно порылся, извлёк на свет позолоченную зиповскую зажигалку. Обнаружил и внимательно изучил каллиграфическую гравировку «Любимой и единственной». Щёлкнул задумчиво пару раз. В миске неаппетитно размякали пельмени. Только тут понял, что забыл включить газ. Включил, сел и стал ждать, рассеянно вертя в руках зажигалку. Ну, ещё подумал устало: «Жаль, что водки больше нет».

Рыжая Ленка

С некоторых пор Ленка выходила во двор только когда стемнеет. Гулять выходила, с ретривером своим рыжим. То есть, ночью, конечно, не видно, какой у него там цвет. Может, он и белый вообще. Но по тому, как скакал, как носился вокруг неё, почему-то сразу было понятно, что рыжий. Ленка и сама рыжей была, пока не поседела. А как поседела, так ретривера себе и завела. Чтобы по ночам с ним гулять, наверное. Днём-то я её уже давно ни разу не видел. А чего ей? На работу не ходит, детей нет. Собаку вот завела.

Я ведь знаю её с тех пор, когда она ещё рыжей была. Как к нам в дом въехала, так сразу её приметил. А как пропустишь рыжину такую? И не скажешь ведь, что красивая, а всё равно цепляла чем-то.

Муж у неё тогда ещё был с нерусским именем. Прибалт, что ли? Его год назад машина сбила. Шестерка старая, помятая вся. Её отморозок местный где-то угнал, малолетка с соседнего двора. Потом говорили, что ему ничего за это не было. То